Неточные совпадения
Несмотря на то, что княгиня поцеловала
руку бабушки, беспрестанно называла ее ma bonne tante, [моя добрая
тетушка (фр.).] я заметил, что бабушка была ею недовольна: она как-то особенно поднимала брови, слушая ее рассказ о том, почему князь Михайло никак не мог сам приехать поздравить бабушку, несмотря на сильнейшее желание; и, отвечая по-русски на французскую речь княгини, она сказала, особенно растягивая свои слова...
Тетушка Анны Сергеевны, княжна Х……я, худенькая и маленькая женщина с сжатым в кулачок лицом и неподвижными злыми глазами под седою накладкой, вошла и, едва поклонившись гостям, опустилась в широкое бархатное кресло, на которое никто, кроме ее, не имел права садиться. Катя поставила ей скамейку под ноги: старуха не поблагодарила ее, даже не взглянула на нее, только пошевелила
руками под желтою шалью, покрывавшею почти все ее тщедушное тело. Княжна любила желтый цвет: у ней и на чепце были ярко-желтые ленты.
— A la bonne heure! [В добрый час! (фр.)] — сказала она, протягивая ему
руку, — и если я почувствую что-нибудь, что вы предсказывали, то скажу вам одним или никогда никому и ничего не скажу. Но этого никогда не будет и быть не может! — торопливо добавила она. — Довольно, cousin, вон карета подъехала: это
тетушки.
— О, не то счастливо, что я вас покидаю, уж разумеется нет, — как бы поправилась она вдруг с милою светскою улыбкой, — такой друг, как вы, не может этого подумать; я слишком, напротив, несчастна, что вас лишусь (она вдруг стремительно бросилась к Ивану Федоровичу и, схватив его за обе
руки, с горячим чувством пожала их); но вот что счастливо, это то, что вы сами, лично, в состоянии будете передать теперь в Москве,
тетушке и Агаше, все мое положение, весь теперешний ужас мой, в полной откровенности с Агашей и щадя милую
тетушку, так, как сами сумеете это сделать.
В непродолжительном времени об Иване Федоровиче везде пошли речи как о великом хозяине.
Тетушка не могла нарадоваться своим племянником и никогда не упускала случая им похвастаться. В один день, — это было уже по окончании жатвы, и именно в конце июля, — Василиса Кашпоровна, взявши Ивана Федоровича с таинственным видом за
руку, сказала, что она теперь хочет поговорить с ним о деле, которое с давних пор уже ее занимает.
И Иван Федорович изумился, когда она почти подняла его на
руках, как бы не доверяя, та ли это
тетушка, которая писала к нему о своей дряхлости и болезни.
Ее муж бывал иногда как-то странен и даже страшен: шумел, бранился, пел песни и, должно быть, говорил очень дурные слова, потому что обе
тетушки зажимали ему рот
руками и пугали, что дедушка идет, чего он очень боялся и тотчас уходил от нас.
Нянька проворно оправила наше платье и волосы, взяла обоих нас за
руки и повела в лакейскую; двери были растворены настежь, в сенях уже стояли бабушка,
тетушка и двоюродные сестрицы.
Дедушка открыл глаза, не говоря ни слова, дрожащею
рукой перекрестил нас и прикоснулся пальцами к нашим головам; мы поцеловали его исхудалую
руку и заплакали; все бывшие в комнате принялись плакать, даже рыдать, и тут только я заметил, что около нас стояли все
тетушки, дядюшки, старые женщины и служившие при дедушке люди.
Бабушка и
тетушка, которые были недовольны, что мы остаемся у них на
руках, и даже не скрывали этого, обещали, покорясь воле дедушки, что будут смотреть за нами неусыпно и выполнять все просьбы моей матери.
Он воротился еще задолго до обеда, бледный и расстроенный, и
тетушка Татьяна Степановна рассказывала, что мой отец как скоро завидел могилу своей матери, то бросился к ней, как исступленный, обнял
руками сырую землю, «да так и замер».
Мой отец, желая поздороваться с теткой, хотел было поцеловать ее
руку, говоря: «Здравствуйте,
тетушка!» — но Прасковья Ивановна не дала
руки.
Вдруг поднялся глухой шум и топот множества ног в зале, с которым вместе двигался плач и вой; все это прошло мимо нас… и вскоре я увидел, что с крыльца, как будто на головах людей, спустился деревянный гроб; потом, когда тесная толпа раздвинулась, я разглядел, что гроб несли мой отец, двое дядей и старик Петр Федоров, которого самого вели под
руки; бабушку также вели сначала, но скоро посадили в сани, а
тетушки и маменька шли пешком; многие, стоявшие на дворе, кланялись в землю.
Тетушка взяла меня за
руку и повела в гостиную, то есть в нашу спальную комнату.
Отец остался с матерью, а
тетушка повела меня за
руку.
Но Матрена перепугалась еще больше, бросилась ко мне, начала целовать мои
руки и просить, чтоб я не сказывал
тетушке, что был в ее амбаре.
Дедушка с бабушкой стояли на крыльце, а
тетушка шла к нам навстречу; она стала уговаривать и ласкать меня, но я ничего не слушал, кричал, плакал и старался вырваться из крепких
рук Евсеича.
Поди чай, у нее и чаю и кофею мешки висят?..» Вдруг Параша опомнилась и точно так же, как недавно Матрена, принялась целовать меня и мои
руки, просить, молить, чтоб я ничего не сказывал маменьке, что она говорила про
тетушку.
В два часа садился в собственную эгоистку и ехал завтракать к Дюсо; там встречался со стаею таких же шалопаев и условливался насчет остального дня; в четыре часа выходил на Невский, улыбался проезжавшим мимо кокоткам и жал
руки знакомым; в шесть часов обедал у того же неизменного Дюсо, а в праздники — у ma tante; [
тетушки (франц.)] вечер проводил в балете, а оттуда, купно с прочими шалопаями, закатывался на долгое ночное бдение туда же, к Дюсо.
— Нет, дядюшка, не отдам, — говорил Александр, — пока не сознаетесь здесь, при
тетушке, что и вы когда-то любили, как я, как все… Или иначе этот документ передастся в ее
руки, в вечный упрек вам.
И т. д. и т. д. Но Козлик был себе на уме и начал все чаще и чаще похаживать к своей
тетушке, княжне Чепчеулидзевой-Уланбековой, несмотря на то что она жила где-то на Песках и питалась одною кашицей. Ma tante Чепчеулидзева была фрейлиной в 1778 году, но, по старости, до такой степени перезабыла русскую историю, что даже однажды, начитавшись анекдотов г. Семевского, уверяла, будто бы она еще маленькую носила на
руках блаженныя памяти императрицу Елизавету Петровну.
Принимая в соображение шум и возгласы, раздававшиеся на дворе, можно было утвердительно сказать, что
тетушка Анна и снохи ее также не оставались праздными. Там шла своего рода работа. И где ж видано, в самом деле, чтобы добрые хозяйки сидели сложа
руки, когда до светлого праздника остается всего-навсе одна неделя!
Дуня и
тетушка Анна посадили старика на лавку; обе держали его под
руки.
Со всем тем лицо ее выражало более суеты и озабоченности, чем когда-нибудь; она перебегала от крылечка в клетушку, от клетушки к задним воротам, от задних ворот снова к крылечку, и во все время этих путешествий присутствовавшие могли только видеть одни ноги
тетушки Анны: верхняя же часть ее туловища исчезала совершенно за горшками, лагунчиками, скрывалась за решетом, корчагою или корытом, которые каждый раз подымались горою на груди ее, придерживаемые в обхват
руками.
Во время объяснения его с Василием
тетушка Анна подсобила Дуне стать на ноги; поддерживая ее под
руку, старушка повела ее к дому. Петр последовал за ними. Он оставил, однако ж, обеих женщин у завалинки и, не сказав им ни слова, вошел в ворота.
— Словно сердце мое чуяло! — сказала
тетушка Анна, тоскливо качая головою (это были почти первые слова ее после смерти мужа). — Тому ли учил его старик-ат… Давно ли, касатка… о-ох!.. Я и тогда говорила: на погибель на свою связался он с этим Захаром!.. Добре вот кого жаль, — заключила она, устремляя тусклые, распухшие глаза свои на ребенка, который лежал на
руках Дуни.
С первых же слов
тетушка Анна пришла в неописанное волнение; она всплескивала
руками, мотала головою, охала и стонала в одно и то же время.
— Батюшки! Они! Касатики! Они! Они идут! Они, они! — кричала
тетушка Анна, бежавшая впереди всех и придерживавшая правою
рукою платок на голове. — Они! Они идут! Пресвятая Богородица! Они! — подхватывала она, перескакивая через багор, наконечник которого лежал на коленях мужа.
Возвратясь на двор, Глеб увидел на крыльце Дуню, которая сидела, закрыв лицо
руками, и горько плакала. Подле нее стояла, пригорюнясь,
тетушка Анна. Глеб прямо пошел к ним.
Взглянув на исхудалое, изнеможенное лицо своего мужа, на его
руки — когда-то мощные и крепкие
руки, похожие на ветвь старого вяза, но высохшие, как щепки, и безжизненно сложенные на груди,
тетушка Анна вдруг зарыдала.
Жадов (целуя
руку). Уж как я буду трудиться,
тетушка! Большего, вероятно, жена от меня не потребует. А если и случится даже некоторое время перенести нужду, так, вероятно, Полина, из любви ко мне, не покажет и виду неудовольствия. Но, во всяком случае, как бы жизнь ни была горька, я не уступлю даже миллионной доли тех убеждений, которыми я обязан воспитанию.
Большой портрет был уже почти совсем готов и стоял на мольберте: обе девушки были изображены рядом, в костюмах полуфранцузских, полушвейцарских поселянок; обе они представлены идущими; в
руках у них были корзины: у
тетушки с фруктами, а у ее подруги с цветами.
— То лучше, да из чужих
рук, а это от матери, — и опять продолжала возить подарок за подарком. Наконец бабушке пришла самая оригинальная мысль, и она сделала
тетушке такой странный подарок, какого от нее никак невозможно было и ожидать, а именно: она, явясь в один день к дочери, объявила, что дарит ей Ольгу Федотовну… Конечно, не навек, не в крепость, а так, в услужение.
— В самом деле, — сказал Зарецкой, — ступай лечиться к своей невесте. Видишь ли, мое предсказание сбылось: ты явишься к ней с Георгиевским крестом и с подвязанной
рукою. Куда ты счастлив, разбойник! Ну, что за прибыль, если меня ранят? К кому явлюсь я с распоранным рукавом? Перед кем стану интересничать? Перед кузинами и почтенной моей
тетушкой? Большая радость!.. Но вот, кажется, и на левом фланге угомонились. Пора: через полчаса в пяти шагах ничего не будет видно.
Наконец 26 июля та же просторная карета, запряженная тем же шестериком, с тем же кучером и форейтором — стояла у крыльца; такая же толпа дворовых и крестьян собралась провожать господ; отец с матерью, я с сестрой и Параша поместились в экипаже, Евсеич сел на козлы, Федор на запятки, и карета тихо тронулась от крыльца, на котором стояла
тетушка Евгенья Степановна, нянька с моим братом и кормилица на
руках с меньшой сестрой моей.
Но в это же самое мгновение, может быть именно потому, что мы выдали себя своим шепотом и дрожью, за тесовой перегородкой, где была изба и откуда при разговоре о свечке отзывалась жена Селивана кто-то выбежал и сцепился с тем, кто тихо подкрадывался к нашей двери, и они вдвоем начали ломиться; дверь за рещала, и к нашим ногам полетели стол, скамья и чемоданы, которыми заставилась
тетушка, а в самой распахнувшейся двери появилось лицо Борисушки, за шею которого держались могучие
руки Селивана…
И едва только опытным в выслеживании разбойничьих дел исправником было высказано последнее предположение о приставной дощечке, которую Селиван мог ночью тихонько отставить и через нее утащить шкатулку, как
тетушка закрыла
руками лицо и упала в кресло.
Услыхав, что мы попали в такую страшную пору в
руки Селивашки, мы с кузеном заплакали еще громче, но
тетушка, которая была по рождению деревенская барышня и потом полковая дама, она не так легко терялась, как городские дамы, которым всякие невзгоды меньше знакомы. У
тетушки были опыт и сноровка, и они нас спасли из положения, которое в самом деле было очень опасно.
Тетушка вынула из шкатулки две сотенные бумажки и стала давать их ему в
руки.
Дурнопечин. О, матушка,
тетушка, за каким вы нас делом застали… (Целует у нее
руку.)
Прохор Прохорыч (подходя к ее
руке).Я никогда ничего,
тетушка, видит бог, никогда ничего не замышлял. Конечно, как отец семейства, желал бы что-нибудь приобресть… и мои дети,
тетушка, тоже ваши внуки: если не для меня, так для царя небесного вам бы следовало пощадить сирот… (Подходит к
руке Соломониды Платоновны.)
Анисья (оглядывается, бросает работу и всплескивает
руками от радости). Вот не чаяла,
тетушка. Лучил же бог какого гостя ко времени.
Тетушка только ахнула да
руками всплеснула.
Ты, Лизанька, уж попроси сама,
Вы, кажется, друг другу не чужие,
Старинной дружбой связаны дома,
А с крестным братом даже и родные».
— «Я вас прошу». — «Ах, боже, дела тьма.
Пора и дальше, люди молодые,
И к
тетушке мне нужно вас завесть. —
Так по
рукам?» — «Благодарю за честь».
С-в был не глуп и не умен, а то, что называется «человек средний», и участие довольно именитой и весьма интересной дамы его так тронуло и согрело, что он расчувствовался и осмелился поцеловать поданную ему на прощанье
руку. Тогда это, впрочем, было в обычае, и
тетушка этим не обиделась и даже обещала ему принять в нем участие и о нем подумать.
— До свиданья… до свиданья… — вся слегка дрожа, тихо шептала и принужденно улыбалась девушка и глядела в его лицо, отрывая и в то же время не желая отрывать от его губ свою
руку. — Ну, будет… будет… Пойдемте… Пора…
Тетушка ждет к чаю…
В
руках того, кто меня держит, остаются моя одежда и часть кожи; но мне только холодно и стыдно — стыдно тем более, что
тетушка с зонтиком и гомеопатической аптечкой, под
руку с утопленником, идут мне навстречу.
— Ma tante [
Тетушка (франц.).], — говорит он, прижимаясь к ее
руке.
— Старик со старухой — обоим лет более двухсот, но здоровы и бодры и так держат всю дворню, что те по струнке ходят. Они-то мне все с
рук на
руки и передали. «Ни синь пороха, батюшка-барин, ваше сиятельство, не пропало после покойной вашей
тетушки», — говорят. И я им верю.
«Она хочет получить в свои
руки богатство
тетушки, как уже забрала все, принадлежащее мне!» — должен был придти, хотя и к тяжелому для него заключению, Глеб Алексеевич Салтыков.