Неточные совпадения
Вы согласитесь, мой читатель,
Что очень мило поступил
С печальной Таней наш приятель;
Не в первый
раз он тут явил
Души прямое благородство,
Хотя людей недоброхотство
В нем не щадило ничего:
Враги его, друзья его
(Что, может быть, одно и то же)
Его честили так и сяк.
Врагов имеет в мире всяк,
Но
от друзей спаси нас, Боже!
Уж эти мне друзья, друзья!
Об них недаром вспомнил я.
Счастлив писатель, который мимо характеров скучных, противных, поражающих и печальною своею действительностью, приближается к характерам, являющим высокое достоинство человека, который из великого омута ежедневно вращающихся образов избрал одни немногие исключения, который не изменял ни
разу возвышенного строя своей лиры, не ниспускался с вершины своей к бедным, ничтожным своим собратьям, и, не касаясь земли, весь повергался и в свои далеко отторгнутые
от нее и возвеличенные образы.
И становился в этом курсе совершенно другой Александр Петрович и с первых же
раз возвещал, что доселе он требовал
от них простого ума, теперь потребует ума высшего.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху
от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий
раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.
Помещик Манилов, еще вовсе человек не пожилой, имевший глаза сладкие, как сахар, и щуривший их всякий
раз, когда смеялся, был
от него без памяти.
— Вот смотрите, в этом месте уже начинаются его земли, — говорил Платонов, указывая на поля. — Вы увидите тотчас отличье
от других. Кучер, здесь возьмешь дорогу налево. Видите ли этот молодник-лес? Это — сеяный. У другого в пятнадцать лет не поднялся <бы> так, а у него в восемь вырос. Смотрите, вот лес и кончился. Начались уже хлеба; а через пятьдесят десятин опять будет лес, тоже сеяный, а там опять. Смотрите на хлеба, во сколько
раз они гуще, чем у другого.
И несколько
раз задохнувшись, вырывался с новою силою генеральский хохот, раздаваясь
от передней до последней комнаты в высоких звонких генеральских покоях.
Раз поговорил он с ним до того крупно, что ему объявлено было
от начальства — или просить извинения, или выходить в отставку.
Один
раз, возвратясь к себе домой, он нашел на столе у себя письмо; откуда и кто принес его, ничего нельзя было узнать; трактирный слуга отозвался, что принесли-де и не велели сказывать
от кого.
Точно черт какой! житья нет
от ней!» Несколько
раз, скрепя свое сердце, хотел он приняться за строгость.
Я понял его: бедный старик, в первый
раз от роду, может быть, бросил дела службы для собственной надобности, говоря языком бумажным, — и как же он был награжден!
Засверкали глазенки у татарчонка, а Печорин будто не замечает; я заговорю о другом, а он, смотришь, тотчас собьет разговор на лошадь Казбича. Эта история продолжалась всякий
раз, как приезжал Азамат. Недели три спустя стал я замечать, что Азамат бледнеет и сохнет, как бывает
от любви в романах-с. Что за диво?..
Я старался понравиться княгине, шутил, заставлял ее несколько
раз смеяться
от души; княжне также не
раз хотелось похохотать, но она удерживалась, чтоб не выйти из принятой роли: она находит, что томность к ней идет, — и, может быть, не ошибается.
Так он говорил долго, и его слова врезались у меня в памяти, потому что в первый
раз я слышал такие вещи
от двадцатипятилетнего человека, и, Бог даст, в последний…
— В первый
раз от роду, — отвечал он, самодовольно улыбаясь, — это лучше банка и штосса.
Я отошел подальше и украдкой стал наблюдать за ней: она отвернулась
от своего собеседника и зевнула два
раза.
Княгиня лечится
от ревматизма, а дочь Бог знает
от чего; я велел обеим пить по два стакана в день кислосерной воды и купаться два
раза в неделю в разводной ванне.
Все эти дни я ни
разу не отступал
от своей системы.
— Ура! — закричал Разумихин, — теперь стойте, здесь есть одна квартира, в этом же доме,
от тех же хозяев. Она особая, отдельная, с этими нумерами не сообщается, и меблированная, цена умеренная, три горенки. Вот на первый
раз и займите. Часы я вам завтра заложу и принесу деньги, а там все уладится. А главное, можете все трое вместе жить, и Родя с вами… Да куда ж ты, Родя?
Он спешил к Свидригайлову. Чего он мог надеяться
от этого человека — он и сам не знал. Но в этом человеке таилась какая-то власть над ним. Сознав это
раз, он уже не мог успокоиться, а теперь к тому же и пришло время.
Конечно, случайность, но он вот не может отвязаться теперь
от одного весьма необыкновенного впечатления, а тут как
раз ему как будто кто-то подслуживается: студент вдруг начинает сообщать товарищу об этой Алене Ивановне разные подробности.
«Или отказаться
от жизни совсем! — вскричал он вдруг в исступлении, — послушно принять судьбу, как она есть,
раз навсегда, и задушить в себе все, отказавшись
от всякого права действовать, жить и любить!»
Жаль тоже, при всей своей энергии и решимости протестовать, — которую она уже
раз доказала, — у ней все еще как будто мало самостоятельности, так сказать независимости, мало отрицания, чтобы совершенно оторваться
от иных предрассудков и… глупостей.
Вдруг он припомнил и сообразил, что этот большой ключ, с зубчатою бородкой, который тут же болтается с другими маленькими, непременно должен быть вовсе не
от комода (как и в прошлый
раз ему на ум пришло), а
от какой-нибудь укладки, и что в этой-то укладке, может быть, все и припрятано.
Припоминая, вчерне,в общей связи, всю свою давешнюю сцену с Порфирием, он не мог еще
раз не содрогнуться
от ужаса.
— Да чего ты так… Что встревожился? Познакомиться с тобой пожелал; сам пожелал, потому что много мы с ним о тебе переговорили… Иначе
от кого ж бы я про тебя столько узнал? Славный, брат, он малый, чудеснейший… в своем роде, разумеется. Теперь приятели; чуть не ежедневно видимся. Ведь я в эту часть переехал. Ты не знаешь еще? Только что переехал. У Лавизы с ним
раза два побывали. Лавизу-то помнишь, Лавизу Ивановну?
Сошлись и
от Капернаумовых: сам он, хромой и кривой, странного вида человек с щетинистыми, торчком стоящими волосами и бакенбардами; жена его, имевшая какой-то
раз навсегда испуганный вид, и несколько их детей, с одеревенелыми
от постоянного удивления лицами и с раскрытыми ртами.
Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые — он часто это видел — надрываются иной
раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной
раз даже по самой морде и по глазам, а ему так жалко, так жалко на это смотреть, что он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало, отводит его
от окошка.
Он был еще очень молод, одет как простолюдин, роста среднего, худощавый, с волосами, обстриженными в кружок, с тонкими, как бы сухими чертами лица. Неожиданно оттолкнутый им человек первый бросился было за ним в комнату и успел схватить его за плечо: это был конвойный; но Николай дернул руку и вырвался
от него еще
раз.
— Бросила! — с удивлением проговорил Свидригайлов и глубоко перевел дух. Что-то как бы
разом отошло у него
от сердца, и, может быть, не одна тягость смертного страха; да вряд ли он и ощущал его в эту минуту. Это было избавление
от другого, более скорбного и мрачного чувства, которого бы он и сам не мог во всей силе определить.
То, собственно, обстоятельство, что он ни
разу не открыл кошелька и не знал даже, сколько именно в нем лежит денег, показалось невероятным (в кошельке оказалось триста семнадцать рублей серебром и три двугривенных;
от долгого лежанья под камнем некоторые верхние, самые крупные, бумажки чрезвычайно попортились).
И хотя я и сам понимаю, что когда она и вихры мои дерет, то дерет их не иначе как
от жалости сердца (ибо, повторяю без смущения, она дерет мне вихры, молодой человек, — подтвердил он с сугубым достоинством, услышав опять хихиканье), но, боже, что, если б она хотя один
раз…
— Будем ценить-с. Ну так вот, брат, чтобы лишнего не говорить, я хотел сначала здесь электрическую струю повсеместно пустить, так чтобы все предрассудки в здешней местности
разом искоренить; но Пашенька победила. Я, брат, никак и не ожидал, чтоб она была такая… авенантненькая [Авенантненькая — приятная, привлекательная (
от фр. avenant).]… а? Как ты думаешь?
Раз, после обеда, Авдотья Романовна нарочно отыскала меня одного в аллее в саду и с сверкающими глазами потребовала
от меня, чтоб я оставил бедную Парашу в покое.
Сковороды, про которую говорил Лебезятников, не было; по крайней мере Раскольников не видал; но вместо стука в сковороду Катерина Ивановна начинала хлопать в такт своими сухими ладонями, когда заставляла Полечку петь, а Леню и Колю плясать; причем даже и сама пускалась подпевать, но каждый
раз обрывалась на второй ноте
от мучительного кашля, отчего снова приходила в отчаяние, проклинала свой кашель и даже плакала.
И почему именно сейчас, как только он вынес зародыш своей мысли
от старухи, как
раз и попадает он на разговор о старухе?..
Наконец, пришло ему в голову, что не лучше ли будет пойти куда-нибудь на Неву? Там и людей меньше, и незаметнее, и во всяком случае удобнее, а главное —
от здешних мест дальше. И удивился он вдруг: как это он целые полчаса бродил в тоске и тревоге, и в опасных местах, а этого не мог раньше выдумать! И потому только целые полчаса на безрассудное дело убил, что так уже
раз во сне, в бреду решено было! Он становился чрезвычайно рассеян и забывчив и знал это. Решительно надо было спешить!
И каждый
раз молодой человек, проходя мимо, чувствовал какое-то болезненное и трусливое ощущение, которого стыдился и
от которого морщился.
Негодование-то в вас уж очень сильно кипит-с, благородное-с,
от полученных обид, сперва
от судьбы, а потом
от квартальных, вот вы и мечетесь туда и сюда, чтобы, так сказать, поскорее заговорить всех заставить и тем все
разом покончить, потому что надоели вам эти глупости и все подозрения эти.
Ушли все на минуту, мы с нею как есть одни остались, вдруг бросается мне на шею (сама в первый
раз), обнимает меня обеими ручонками, целует и клянется, что она будет мне послушною, верною и доброю женой, что она сделает меня счастливым, что она употребит всю жизнь, всякую минуту своей жизни, всем, всем пожертвует, а за все это желает иметь
от меня только одно мое уважение и более мне, говорит, «ничего, ничего не надо, никаких подарков!» Согласитесь сами, что выслушать подобное признание наедине
от такого шестнадцатилетнего ангельчика с краскою девичьего стыда и со слезинками энтузиазма в глазах, — согласитесь сами, оно довольно заманчиво.
В то время, когда он, на Сенной, поклонился до земли в другой
раз, оборотившись влево, шагах в пятидесяти
от себя он увидел Соню.
В чести был он
от всех козаков; два
раза уже был избираем кошевым и на войнах тоже был сильно добрый козак, но уже давно состарился и не бывал ни в каких походах; не любил тоже и советов давать никому, а любил старый вояка лежать на боку у козацких кругов, слушая рассказы про всякие бывалые случаи и козацкие походы.
Ни
разу не растерявшись и не смутившись ни
от какого случая, с хладнокровием, почти неестественным для двадцатидвухлетнего, он в один миг мог вымерять всю опасность и все положение дела, тут же мог найти средство, как уклониться
от нее, но уклониться с тем, чтобы потом верней преодолеть ее.
Шесть дней уходили козаки проселочными дорогами
от всех преследований; едва выносили кони необыкновенное бегство и спасали козаков. Но Потоцкий на сей
раз был достоин возложенного поручения; неутомимо преследовал он их и настиг на берегу Днестра, где Бульба занял для роздыха оставленную развалившуюся крепость.
— Э, э, э! что же это вы, хлопцы, так притихли? — сказал наконец Бульба, очнувшись
от своей задумчивости. — Как будто какие-нибудь чернецы! Ну,
разом все думки к нечистому! Берите в зубы люльки, да закурим, да пришпорим коней, да полетим так, чтобы и птица не угналась за нами!
— Два года назад… в Киеве… — повторил Андрий, стараясь перебрать все, что уцелело в его памяти
от прежней бурсацкой жизни. Он посмотрел еще
раз на нее пристально и вдруг вскрикнул во весь голос...
Красавицы! слыхал я много
раз:
Вы думаете что? Нет, право, не про вас;
А что бывает то ж с фортуною у нас;
Иной лишь труд и время губит,
Стараяся настичь её из силы всей;
Другой как кажется, бежит совсем
от ней:
Так нет, за тем она сама гоняться любит.
Но, видя всякий
раз, как с Моря
Сокровища несут горами корабли,
Как выгружаются богатые товары
И ломятся
от них анбары,
И как хозяева их в пышности цвели,
Пастух на то прельстился...
Мальчишка, думая поймать угря,
Схватил Змею и, во́ззрившись,
от страха
Стал бледен, как его рубаха.
Змея, на Мальчика спокойно посмотря,
«Послушай», говорит: «коль ты умней не будешь,
То дерзость не всегда легко тебе пройдёт.
На сей
раз бог простит; но берегись вперёд,
И знай, с кем шутишь...
— Вот видите: и я верю в это, — добавила она. — Если же это не так, то, может быть, и я разлюблю вас, может быть, мне будет больно
от ошибки и вам тоже; может быть, мы расстанемся!.. Любить два, три
раза… нет, нет… Я не хочу верить этому!