Неточные совпадения
Следовало бы тоже
принять во внимание и прежнюю жизнь человека, потому что, если не рассмотришь все хладнокровно, а накричишь с первого раза, — запугаешь только его, да и признанья настоящего не добьешься: а как с участием его расспросишь, как
брат брата, — сам все выскажет и даже не просит о смягчении, и ожесточенья ни против кого нет, потому что ясно видит, что не я его наказываю, а закон.
— Ба,
брат, ты здесь! — сказал он, увидев Платонова. Они обнялись и поцеловались. Платонов рекомендовал Чичикова. Чичиков благоговейно подступил к хозяину, лобызнул его в щеку,
принявши и от него впечатленье поцелуя.
Все, что ни попадалось ему,
приняло вид смеющийся: и домы, и проходившие мужики, довольно, впрочем, сурьезные, из которых иной уже успел съездить своего
брата в ухо.
Осип (выходит и говорит за сценой).Эй, послушай,
брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он
принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб все живее, а не то, мол, барин сердится. Стой, еще письмо не готово.
Но Левин ошибся,
приняв того, кто сидел в коляске, за старого князя. Когда он приблизился к коляске, он увидал рядом со Степаном Аркадьичем не князя, а красивого полного молодого человека в шотландском колпачке, с длинными концами лент назади. Это был Васенька Весловский, троюродный
брат Щербацких — петербургско-московский блестящий молодой человек, «отличнейший малый и страстный охотник», как его представил Степан Аркадьич.
В этом предположении утвердило Левина еще и то замечание, что
брат его нисколько не больше
принимал к сердцу вопросы об общем благе и о бессмертии души, чем о шахматной партии или об остроумном устройстве новой машины.
И
брат, командуя одним из самых дорогих полков и только что женившись, не мог не
принять этого подарка.
По тону Бетси Вронский мог бы понять, чего ему надо ждать от света; но он сделал еще попытку в своем семействе. На мать свою он не надеялся. Он знал, что мать, так восхищавшаяся Анной во время своего первого знакомства, теперь была неумолима к ней за то, что она была причиной расстройства карьеры сына. Но он возлагал большие надежды на Варю, жену
брата. Ему казалось, что она не бросит камня и с простотой и решительностью поедет к Анне и
примет ее.
Весь день этот Анна провела дома, то есть у Облонских, и не
принимала никого, так как уж некоторые из ее знакомых, успев узнать о ее прибытии, приезжали в этот же день. Анна всё утро провела с Долли и с детьми. Она только послала записочку к
брату, чтоб он непременно обедал дома. «Приезжай, Бог милостив», писала она.
— Я вас понимаю и одобряю вас вполне. Мой бедный
брат, конечно, виноват: за то он и наказан. Он мне сам сказал, что поставил вас в невозможность иначе действовать. Я верю, что вам нельзя было избегнуть этого поединка, который… который до некоторой степени объясняется одним лишь постоянным антагонизмом ваших взаимных воззрений. (Николай Петрович путался в своих словах.) Мой
брат — человек прежнего закала, вспыльчивый и упрямый… Слава богу, что еще так кончилось. Я
принял все нужные меры к избежанию огласки…
Вы изволите смеяться, а я вам скажу: наш
брат, бедный человек, все в соображенье
принимай…
А у людоеда было 7 девочек, такие же маленькие, как мальчиковы
братья. Девочки все лежали и спали на одной кровати, и у каждой девочки на голове была золотая шапочка. Мальчик с пальчик
приметил это, и, когда людоед с женой ушли, он потихоньку спял шапочки с людоедовых дочерей и надел их на себя и на
братьев, а свою и братнины шапочки надел на девочек.
Клим усмехнулся, но промолчал. Он уже
приметил, что все студенты, знакомые
брата и Кутузова, говорят о профессорах, об университете почти так же враждебно, как гимназисты говорили об учителях и гимназии. В поисках причин такого отношения он нашел, что тон дают столь различные люди, как Туробоев и Кутузов. С ленивенькой иронией, обычной для него, Туробоев говорил...
(
Прим. Н.В. Гоголя.)] было легче, нежели нашему
брату понюхать табаку; а и те открещивались от ведьм.
И потом, проходя жизнь мою, убедился я постепенно, что был этот
брат мой в судьбе моей как бы указанием и предназначением свыше, ибо не явись он в жизни моей, не будь его вовсе, и никогда-то, может быть, я так мыслю, не
принял бы я иноческого сана и не вступил на драгоценный путь сей.
— Нет, сегодня она не придет, есть
приметы. Наверно не придет! — крикнул вдруг Митя. — Так и Смердяков полагает. Отец теперь пьянствует, сидит за столом с
братом Иваном. Сходи, Алексей, спроси у него эти три тысячи…
Многие-де из
братии тяготятся ходить к старцу, а приходят поневоле, потому что все идут, так чтобы не
приняли их за гордых и бунтующих помыслом.
— Ты сама чувствуешь, бабушка, — сказала она, — что ты сделала теперь для меня: всей моей жизни недостанет, чтоб заплатить тебе. Нейди далее; здесь конец твоей казни! Если ты непременно хочешь, я шепну слово
брату о твоем прошлом — и пусть оно закроется навсегда! Я видела твою муку, зачем ты хочешь еще истязать себя исповедью? Суд совершился — я не
приму ее. Не мне слушать и судить тебя — дай мне только обожать твои святые седины и благословлять всю жизнь! Я не стану слушать: это мое последнее слово!
— Смотрите,
брат, теперь и вы в экстазе! Не раскайтесь после, если я
приму…
— Я, может быть, объясню вам… И тогда мы простимся с вами иначе, лучше, как
брат с сестрой, а теперь… я не могу! Впрочем, нет! — поспешно заключила, махнув рукой, — уезжайте! Да окажите дружбу, зайдите в людскую и скажите Прохору, чтоб в пять часов готова была бричка, а Марину пошлите ко мне. На случай, если вы уедете без меня, — прибавила она задумчиво, почти с грустью, — простимтесь теперь! Простите меня за мои странности… (она вздохнула) и
примите поцелуй сестры…
— Ну, я все уладил: куда переезжать? Марфенька
приняла подарок, но только с тем, чтобы и вы
приняли. И бабушка поколебалась, но окончательно не решилась, ждет — кажется, что скажете вы. А вы что скажете?
Примете, да? как сестра от
брата?
Известен только один случай, когда
братья Ляпины отказались
принять в «Ляпинку» ученика Училища живописи, — а к художникам они благоволили особенно.
Он приходил в раздевальню «дворянского» отделения, сидел в ней часа два,
принимал от приказчика выручку и клал ее в несгораемый шкаф. Затем звал цирюльника. Он ежедневно брился — благо даром, не платить же своему деньги, а в одиннадцать часов аккуратно являлся
брат Федор, забирал из шкафа пачки денег, оставляя серебро
брату, — и уходил.
Приятно было остаться ему там и потому, что он там был почетнейшим лицом на три — четыре версты кругом: нет числа признакам уважения, которыми он пользовался у своих и окрестных приказчиков, артельщиков и прочей подгородной
братии, менее высокой и несколько более высокой заводских и фабричных приказчиков по положению в обществе; и почти нет меры удовольствию, с каким он патриархально
принимал эти признаки общего признавания его первым лицом того околотка.
Лопахин. Ну, прощай, голубчик. Пора ехать. Мы друг перед другом нос дерем, а жизнь знай себе проходит. Когда я работаю подолгу, без устали, тогда мысли полегче, и кажется, будто мне тоже известно, для чего я существую. А сколько,
брат, в России людей, которые существуют неизвестно для чего. Ну, все равно, циркуляция дела не в этом. Леонид Андреич, говорят,
принял место, будет в банке, шесть тысяч в год… Только ведь не усидит, ленив очень…
— Может, за то бил, что была она лучше его, а ему завидно. Каширины,
брат, хорошего не любят, они ему завидуют, а
принять не могут, истребляют! Ты вот спроси-ка бабушку, как они отца твоего со света сживали. Она всё скажет — она неправду не любит, не понимает. Она вроде святой, хоть и вино пьет, табак нюхает. Блаженная, как бы. Ты держись за нее крепко…
Отец
принял сторону
брата.
— Обратите внимание, Сергей Александрыч, на это произведение природы, — говорил Nicolas,
принимая Вадима к себе на руки. — Ведь это мой
брат Вадишка…
— Еще бы ты-то отказывался! — с досадой проговорил генерал, не желая даже и сдерживать досады. — Тут,
брат, дело уж не в том, что ты не отказываешься, а дело в твоей готовности, в удовольствии, в радости, с которою
примешь ее слова… Что у тебя дома делается?
— По рублику бы с
брата мы поклонились вашей милости — шестидесятью целковыми…
Прими, сударь, не ломайся!.. Только выручи, Христа ради!.. При расчете с каждого человека ты бы по целковому взял себе, и дело бы с концом.
— Да уж лет тридцать прошло с той поры, как его под стражей из Луповиц увезли. Я был тогда еще внове, только что удостоился
принять рукоположение, — отвечал отец Прохор. — Но его хорошо помню — важный такой вид имел, а корабль у него не в пример больше был теперешнего. И в том корабле были все больше из благородных да из нашего
брата, духовенства… А вот мы и приехали, — прибавил отец Прохор, указывая на огоньки и на белевшие в полумраке здания губернского города.
И чем дальше развертывался роман, тем более живое и страстное участие
принимала в нем Любка. Она ничего не имела против того, что Манон обирала при помощи любовника и
брата своих очередных покровителей, а де Грие занимался шулерской игрой в притонах, но каждая ее новая измена приводила Любку в неистовство, а страдания кавалера вызывали у нее слезы. Однажды она спросила...
За обедом Патап Максимыч был в добром расположении духа, шутки шутил даже с матушкой Манефой. Перед обедом долго говорил с ней, и та успела убедить
брата, что никогда не советовала племяннице
принимать иночество. Больше всего Патап Максимыч над Фленушкой подшучивал, но та сама зубаста была и, при всей покорности, в долгу не оставалась. Настя молчала.
Не
примечая, как подействовало на игуменью упоминанье про Стуколова, Марья Гавриловна продолжала рассказывать о красноярской
братии.
Совсем одичала Марья Гавриловна, столько лет никого не видя, окроме скитских стариц, приезжавших в Москву за сборами. Других женщин никого не позволялось ей
принимать. Отец с матерью померли, братнина семья далеко, а Масляников строго-настрого запретил жене с
братом переписываться.
Келарь, подойдя к игумну, благословился первую яству ставить
братии, отец чашник благословился квас разливать, отец будильник на разносном блюде
принял пять деревянных ставцев с гороховой лапшой, келарь взял с блюда ставец и с поклоном поставил его перед игумном.
— Послать за ним не пошлю, — ответила Марья Гавриловна, — а не будет легче, сама поеду в город лечиться. Мне же и по делам надо туда.
Брат пишет — в Казани у Молявиных пароход мне купил. Теперь он уж к нашему городу выбежал, —
принимать надо.
Переправляют нашего
брата не кучей, а в одиночку, и завсегда в ночное время, чтобы, значит, таможенный объезд кого не
приметил.
По-прежнему не существовало никакого общества или союза, кроме «Фонда» чисто благотворительного и притом совсем не популярного среди пишущей
братии. Если б было иначе, я тогда, как редактор-издатель большого журнала конечно,
принял бы участие в каждом таком товарищеском начинании.
При мне к нему ходило несколько человек, больше иностранцев, мужчин и женщин, а учеником его был впоследствии сам лектор русского языка и славянских наречий — Луи Леже, которого в этой аудитории сначала я издали
принимал за"брата-славянина", потому что он уже бойко болтал и по-польски и даже по-чешски.
Поездка в Гусеницы — родину Гуса — осталась в моей памяти как настоящее столпотворение вавилонское по ужасной свалке на станции Пильзен, где пассажиры нашего поезда атаковали буфет с пильзенским пивом. Селение Гусеницы
приняло нас к ночи особенно радушно. И на нескольких транспарантах красовались фразы на русском языке, вроде:"Привет
братьям русским".
Мой давнишний знакомый Е.И.Рагозин,
брат известного на Волге дельца В.И-ча, тогда поселился в Петербурге, заведуя конторой пароходства своего
брата, и впоследствии
принял участие в издании"Недели", где издательницами были госпожа Конради, а потом Гайдебурова.
— Во имя отца и сына и святаго духа… Учись, — сказал он. — Трудись,
брат… Ежели помру, поминай. Вот
прими и от меня гривенничек…
Может быть, ему было только любопытно сначала; впоследствии нерешительность его исчезла, и он, с таким же простым, прямым чувством, как и я,
принимал мою привязанность к нему, мои приветливые слова, мое внимание и отвечал на все это тем же вниманием, так же дружелюбно и приветливо, как искренний друг мой, как родной
брат мой.
— А! Дурак! — сказал отец, видимо раздосадованный таким легким отношением к задаче ученых англичан. Но мы все
приняли сторону
брата.
Читатель отнесется снисходительно к маленьким преувеличениям
брата, если
примет в соображение, что ему было тогда лет семнадцать или восемнадцать, что он только что избавился от скучной школьной ферулы и что, в сущности, у него были налицо все признаки так называемой литературной известности.
Вот что ему было омерзительно видеть, и я его оправдываю вполне: каждый день видать и
принимать подлеца, потому что он — ей
брат, да еще говорит о чести… это сердце иссохнет, хоть бы и его сердце!
— Чего? да разве ты не во всех в них влюблен? Как есть во всех. Такой уж ты,
брат, сердечкин, и я тебя не осуждаю. Тебе хочется любить, ты вот распяться бы хотел за женщину, а никак это у тебя не выходит. Никто ни твоей любви, ни твоих жертв не
принимает, вот ты и ищешь все своих идеалов. Какое тут, черт, уважение. Разве, уважая Лизу Бахареву, можно уважать Зинку, или уважая поповну, рядом с ней можно уважать Гловацкую?
Николай Павлович тотчас отправил к нему курьера с письмом: «Наконец, все решено, — писал он ему, — и я должен
принять бремя государя.
Брат наш Константин Павлович пишет ко мне письмо самое дружеское. Поспеши с генералом Толлем прибыть сюда. Все смирно и спокойно».
—
Примите, наконец, сей меч, которым должны отсекать страсти ваши, и ведайте, что общество соединенных
братьев, в которое теперь вступили вы, есть ничто само по себе, если не устремите воли своей к отысканию истины; послужите преддверием в пути, который жаждет открыть пробужденная совесть падшей души.