Неточные совпадения
Неправильный, небрежный лепет,
Неточный выговор речей
По-прежнему сердечный трепет
Произведут в груди моей;
Раскаяться во мне нет силы,
Мне галлицизмы будут милы,
Как прошлой юности
грехи,
Как Богдановича стихи.
Но полно. Мне пора заняться
Письмом красавицы моей;
Я слово дал, и что ж? ей-ей,
Теперь готов уж отказаться.
Я знаю: нежного Парни
Перо не в моде в наши дни.
Кабанова. Полно, полно, не божись!
Грех! Я уж давно вижу, что тебе жена милее матери. С тех пор, как женился, я уж от тебя
прежней любви не вижу.
Вы встретились с людьми, которых не привыкли встречать прежде, и не
грех вам было обмануться в них, судя по
прежним вашим опытам.
— Ох-ох-ох!..
Грехи наши,
грехи тяжкие! — вздыхал поп по-прежнему. — О душе-то надо бы подумать, Федор Меркулыч. Ведь немало пожито, немало и грехов-то накоплено… Каяться бы тебе да
грехи оплакивать, а не жениться!
— Статочно ли дело, чтоб святые отцы такую погань вкушали? — громче
прежнего закричала Виринея. — И раков-то есть не подобает, потому что рак — водяной сверчок, а ты и пауков приплел… Эх, Васенька, Васенька! Умный ты человек, а ину пору таких забобонов нагнешь, что и слушать-то тебя
грех.
— Напрасно, старче Божий, такое о Москве рассуждение держите, — вступился московский посол. — Земля
грехами преисполнена, Москва на ней же стоит. Праведников, подобных
прежним отцам, не видим, обаче ревности по древлему благочестию не лишены. Прилежания к старой вере в московском обчестве довольно. О том по всем странам премного известно.
Но закон по-прежнему обличает
грех и должен быть исполнен миром, пребывающим в
грехе.
— Друг сердечный, тебя ли я вижу! — воскликнула она, растопыривая перед Вихровым руки. Она, видимо, решилась держать себя с ним с
прежней бойкостью. — И это не
грех, не
грех так приехать! — продолжала она, восклицая. — Где ты остановился? У вас, что ли? — прибавила она священнику.
— Э, что мне до тебя, да и
грех, — поднялся вдруг со скамьи Шатов. — Привстаньте-ка! — сердито дернул он из-под меня скамью и, взяв, поставил ее на
прежнее место.
Вся моя
прежняя блудная жизнь встала передо мной, все эти
грехи: и святотатство, и наругательство, и любострастие, и обманы, и кривда, и прелюбодеяние, и разбой.
— Ведомо, — отвечал Серебряный и нахмурился. — Я шел сюда и думал, что опричнине конец, а у вас дела хуже
прежнего. Да простит бог государю! А тебе
грех, Борис Федорыч, что ты только молчишь да глядишь на все это!
— Нет, моя девочка, так нужно! А мы и издалека будем любить тебя по-прежнему и станем молиться за тебя. Молись почаще и ты, чтобы Господь избавил тебя от соблазнов и испытаний, а если испытания когда-нибудь настанут, то чтобы Он даровал тебе силу устоять против
греха.
— Так вот, — сказал старец, — то же бывает и с
грехами. Ты легко положила большой и тяжелый камень на
прежнее место, потому что помнила, откуда взяла его.
— Охлажденье, сударь, к нему имеют… большое охлажденье против
прежнего, — отвечал успокоительным тоном Григорий Васильев, — вот уж года четыре мы это замечаем; только и говорят своим горничным девицам: «Ах, говорят, милые мои, как бы я желала выйти замуж!» Барышня, батюшка, умная, по политике тонкая, все, может быть, по чувствительной душе своей почувствовали, какой оне пред господом творцом-создателем
грех имеют.
Прошлое я помню, как вчерашний день. Как в тумане, вижу я места и образы людей. Беспристрастно относиться к ним нет у меня сил; люблю и ненавижу я их с
прежней силой, и не проходит того дня, чтобы я, охваченный чувством негодования или ненависти, не хватал бы себя за голову. Граф для меня по-прежнему гадок, Ольга отвратительна, Калинин смешон своим тупым чванством. Зло считаю я злом,
грех —
грехом.
— Тебе вот «кажется», а поразмысли да посуди — ан, может, и не так на поверку выйдет. Теперь, как ты за ржицей ко мне пришел,
грех сказать! очень ты ко мне почтителен и ласков; а в позапрошлом году, помнишь, когда жнеи мне понадобились, а я к вам, к мужичкам, на поклон пришел? помогите, мол, братцы, вызвольте! вы что на мою просьбу ответили? Самим, говорят, жать надо! Нынче, говорят, не
прежнее время, чтоб на господ работать, нынче — воля! Воля, а ржицы нет!
— Ох, помирать скоро, Андрошка… О душе надо подумать. Прежние-то люди больше нас о душе думали: и
греха было больше, и спасения было больше, а мы ни богу свеча ни черту кочерга. Вот хоть тебя взять: напал на деньги и съежился весь. Из пушки тебя не прошибешь, а ведь подохнешь — с собой ничего не возьмешь. И все мы такие, Андрошка… Хороши, пока голодны, а как насосались — и конец.
Не в летах моих любовь к этой девице; да наконец, поверьте мне, сударыня, я знаю свои обязанности, и, как бы великодушно вы ни извиняли меня, я буду говорить
прежнее, что преступление всегда останется преступлением, что
грех всегда будет
грехом, постыдным, гнусным, неблагородным, на какую бы степень величия вы ни вознесли порочное чувство!
— И, сударь! Румянцев, Суворов — все едино: не тот, так другой; дело в том, что тогда умели бить и турок и поляков. Конечно, мы и теперь пожаловаться не можем, — у нас есть и генералы и генерал-аншефы… гм, гм!.. Впрочем, и то сказать, нынешние турки не
прежние — что
грех таить! Учители-то у них хороши! — примолвил рассказчик, взглянув значительно на французского учителя, который улыбнулся и гордо поправил свой галстук.
Более двадцати лет минуло со дня, когда, дав жизнь ребенку, плоду моего невольного
греха, или, скорее, несчастия, я, оправившись от болезни, надела на него свой тельник и подкинула его к калитке сада князя Василия Прозоровского, а сама пошла в эту святую обитель и, бросившись к ногам еще
прежней покойной игуменьи, поведала ей все и умоляла ее оставить меня в послушницах.
— Что ты, что ты, красота моя ненаглядная, люблю я тебя, кажись, больше
прежнего! Душу свою готов положить за тебя, мою лапушку, не побоюсь взять на нее даже
греха смертного.
Его называли «прощенник», потому что он когда-то, еще при
прежних господах, сделал очень большой
грех: украл и один, ни с кем не поделясь, съел целый артос, и за это он был три года скорчен, но потом госпожа ездила куда-то к святыне и возила этого Ефима с собой, и он там исцелился.
И вдруг мой мозг прорезала острая как нож мысль: я забыла один
грех! Да, положительно забыла. И быстро встав с колен, я подошла к
прежнему месту на амвоне и попросила стоявших там девочек пустить меня еще раз, не в очередь, за ширмы. Они дали свое согласие, и я более твердо и спокойно, нежели в первый раз, вошла туда.
По этому учению сын бога — сам бог, второе лицо троицы, послан богом на землю в образе человека затем, чтобы спасти людей от этого не свойственного им случайного, временного состояния, снять с них все проклятия, наложенные на них тем же богом за
грех Адама, и восстановить их в их
прежнем естественном состоянии блаженства, т. е. безболезненности, бессмертия, безгрешности и праздности.
Панду был очень огорчен, но переносил свои несчастия без ропота; он думал: «Я заслужил эти потери
грехами, совершенными мною в моей
прежней жизни. Я в молодости был жесток с народом; и если я теперь пожинаю плоды своих дурных дел, то мне нельзя жаловаться».
Что, что мне до родимой моей, хоть и не нажить мне на всем свете другой родной матушки! что мне до того, что прокляла она меня в час свой тяжелый, последний! что мне до золотой
прежней жизни моей, до теплой светлицы, до девичьей волюшки! что мне до того, что продалась я нечистому и душу мою отдала погубителю, за счастие вечный
грех понесла! ах, не в том мое горе, хоть и на этом велика погибель моя!
— Умилосердись, — шептал он. — Прими меня теперь как одного из наемников твоих! Настал час… возврати мне мой
прежний образ и наследие… не дай мне быть злым дьяволом в аде; потопи
грехи мои в крови Иисуса, пошли меня к нему!.. хочу быть прахом у ног его… Изреки: «Да будет так»…
— A как же, барышня, — удивилась заглянувшая к ней в её комнату Нюша, — вы разве не выйдите к гостям?
Прежние гувернантки завсегда танцевали на вечерах и ужинали с гостями. A те постарше вас были. Вы такая молоденькая да хорошенькая, вам и повеселиться не
грех. Барыня прислала меня спросить, пожелаете ли вы выйти?
— Много добра сделал, дай бог ему здоровья. Железную дорогу выхлопотал, Хохрюкова в нашем уезде увольнил… Конца краю не было этому Хохрюкову… Шельма был, выжига, все
прежние его руку держали, а приехал Посудин — и загудел Хохрюков к чёрту, словно его и не было… Во, брат! Посудина, брат, не подкупишь, не-ет! Дай ты ему хоть сто, хоть тыщу, а он не станет тебе приймать
грех на душу… Не-ет!
Он вернулся назад, чтобы опустить письма. Услышав, как они стукнулись о железное дно ящика, он еще плотнее запахнул теплую шубу и пошел дальше. И для того чтобы опять вернуться к
прежним отрадным мыслям о доме, о процентах, о сладости молитв, о людских
грехах и о своей чистоте, он еще раз с чувством прошептал, растроганно покачивая головой...
— «Нету-тка, любезненький,
греха на душу не возьмем, никаких нам от Егора Парменыча притеснений нетути, а еще против
прежнего лучше стало».
Однажды мы сидели наверху
С товарищем, витая в думах нежных.
Вдруг горничная. — Весь платок в снегу,
Лицо у ней бледнее хлопьев снежных.
«Да что ты?» — «Всё пропало! Быть
греху;
Все письма отыскал он в нотах
прежних,
Да как пошел, — в столах, в шкапах, в трюмо
И в туфлях даже, глядь, — сидит письмо.