Неточные совпадения
Бес у тебя в ногах, что ли, чешется?.. ты выслушай прежде: сухарь-то сверху, чай, поиспортился, так пусть соскоблит его ножом
да крох не
бросает, а снесет в курятник.
— А что ж, душенька, так у них делается, я не виноват, так у них у всех делается. Все что ни есть ненужного, что Акулька у нас
бросает, с позволения сказать, в помойную лохань, они его в суп!
да в суп! туда его!
Лучше было бы мне его
бросить у опушки и скрыться в лесу пешком,
да жаль было с ним расстаться, — и пророк вознаградил меня.
Когда дым рассеялся, на земле лежала раненая лошадь и возле нее Бэла; а Казбич,
бросив ружье, по кустарникам, точно кошка, карабкался на утес; хотелось мне его снять оттуда —
да не было заряда готового!
— Что вам угодно? — произнесла она дрожащим голосом,
бросая кругом умоляющий взгляд. Увы! ее мать была далеко, и возле никого из знакомых ей кавалеров не было; один адъютант, кажется, все это видел,
да спрятался за толпой, чтоб не быть замешану в историю.
А как стал бы третью тысячу считать — нет, позвольте: я, кажется, там, во второй тысяче, седьмую сотню неверно сосчитал, сомнение берет,
да бросил бы третью,
да опять за вторую, —
да этак бы все-то пять…
—
Да что же это я! — продолжал он, восклоняясь опять и как бы в глубоком изумлении, — ведь я знал же, что я этого не вынесу, так чего ж я до сих пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера, когда я пошел делать эту… пробу, ведь я вчера же понял совершенно, что не вытерплю… Чего ж я теперь-то? Чего ж я еще до сих пор сомневался? Ведь вчера же, сходя с лестницы, я сам сказал, что это подло, гадко, низко, низко… ведь меня от одной мысли наяву стошнило и в ужас
бросило…
Но и подумать нельзя было исполнить намерение: или плоты стояли у самых сходов, и на них прачки мыли белье, или лодки были причалены, и везде люди так и кишат,
да и отовсюду с набережных, со всех сторон, можно видеть, заметить: подозрительно, что человек нарочно сошел, остановился и что-то в воду
бросает.
— А жить-то, жить-то как будешь? Жить-то с чем будешь? — восклицала Соня. — Разве это теперь возможно? Ну как ты с матерью будешь говорить? (О, с ними-то, с ними-то что теперь будет!)
Да что я! Ведь ты уж
бросил мать и сестру. Вот ведь уж
бросил же,
бросил. О господи! — вскрикнула она, — ведь он уже это все знает сам! Ну как же, как же без человека-то прожить! Что с тобой теперь будет!
«Если действительно все это дело сделано было сознательно, а не по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то каким же образом ты до сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно шел?
Да ведь ты в воду его хотел сейчас
бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал… Это как же?»
Он вышел. Соня смотрела на него как на помешанного; но она и сама была как безумная и чувствовала это. Голова у ней кружилась. «Господи! как он знает, кто убил Лизавету? Что значили эти слова? Страшно это!» Но в то же время мысль не приходила ей в голову. Никак! Никак!.. «О, он должен быть ужасно несчастен!.. Он
бросил мать и сестру. Зачем? Что было? И что у него в намерениях? Что это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу и говорил… говорил (
да, он ясно это сказал), что без нее уже жить не может… О господи!»
—
Бросила! — с удивлением проговорил Свидригайлов и глубоко перевел дух. Что-то как бы разом отошло у него от сердца, и, может быть, не одна тягость смертного страха;
да вряд ли он и ощущал его в эту минуту. Это было избавление от другого, более скорбного и мрачного чувства, которого бы он и сам не мог во всей силе определить.
А Ресслих эта шельма, я вам скажу, она ведь что в уме держит: я наскучу, жену-то
брошу и уеду, а жена ей достанется, она ее и пустит в оборот; в нашем слою то есть,
да повыше.
— Здравствуйте, Алена Ивановна, — начал он как можно развязнее, но голос не послушался его, прервался и задрожал, — я вам… вещь принес…
да вот лучше пойдемте сюда… к свету… — И,
бросив ее, он прямо, без приглашения, прошел в комнату. Старуха побежала за ним; язык ее развязался...
Ах
да: она говорит и кричит, что так как ее все теперь
бросили, то она возьмет детей и пойдет на улицу, шарманку носить, а дети будут петь и плясать, и она тоже, и деньги собирать, и каждый день под окно к генералу ходить…
— Чтой-то вы уж совсем нас во власть свою берете, Петр Петрович. Дуня вам рассказала причину, почему не исполнено ваше желание: она хорошие намерения имела.
Да и пишете вы мне, точно приказываете. Неужели ж нам каждое желание ваше за приказание считать? А я так вам напротив скажу, что вам следует теперь к нам быть особенно деликатным и снисходительным, потому что мы все
бросили и, вам доверясь, сюда приехали, а стало быть, и без того уж почти в вашей власти состоим.
И когда турки, обрадовавшись, что достали себе такого слугу, стали пировать и, позабыв закон свой, все перепились, он принес все шестьдесят четыре ключа и роздал невольникам, чтобы отмыкали себя,
бросали бы цепи и кандалы в море, а брали бы наместо того сабли
да рубили турков.
Бросьте такую чертову повадку, прочь кидайте всякие юбки, берите одно только оружье, коли попадется доброе,
да червонцы или серебро, потому что они емкого свойства и пригодятся во всяком случае.
Все
бросили вмиг берег и снарядку челнов, ибо предстоял теперь сухопутный, а не морской поход, и не суда
да козацкие чайки [Чайки — длинные узкие речные суда запорожцев.] — понадобились телеги и кони.
— Хоть неживого,
да довезу тебя! Не попущу, чтобы ляхи поглумились над твоей козацкою породою, на куски рвали бы твое тело
да бросали его в воду. Пусть же хоть и будет орел высмыкать из твоего лоба очи,
да пусть же степовой наш орел, а не ляшский, не тот, что прилетает из польской земли. Хоть неживого, а довезу тебя до Украйны!
— Ясные паны! — произнес жид. — Таких панов еще никогда не видывано. Ей-богу, никогда. Таких добрых, хороших и храбрых не было еще на свете!.. — Голос его замирал и дрожал от страха. — Как можно, чтобы мы думали про запорожцев что-нибудь нехорошее! Те совсем не наши, те, что арендаторствуют на Украине! Ей-богу, не наши! То совсем не жиды: то черт знает что. То такое, что только поплевать на него,
да и
бросить! Вот и они скажут то же. Не правда ли, Шлема, или ты, Шмуль?
И вдруг теперь в две недели Анисья доказала ему, что он — хоть
брось, и притом она делает это с такой обидной снисходительностью, так тихо, как делают только с детьми или с совершенными дураками,
да еще усмехается, глядя на него.
Точно ребенок: там недоглядит, тут не знает каких-нибудь пустяков, там опоздает и кончит тем, что
бросит дело на половине или примется за него с конца и так все изгадит, что и поправить никак нельзя,
да еще он же потом и браниться станет.
Придут будить до солнышка,
Лукошко припасут,
На донце
бросят корочку:
Сгложи ее —
да полное
Лукошко набери...
— Я пожалуюсь?
Да ни за что в свете! Разговоры такие пойдут, что и не рад жалобе! Вот на заводе — взяли задатки, ушли. Что ж мировой судья? Оправдал. Только и держится всё волостным судом
да старшиной. Этот отпорет его по старинному. А не будь этого —
бросай всё! Беги на край света!
—
Да вот не
бросаете же, — сказал Николай Иванович Свияжский, — стало-быть, расчеты есть.
—
Да, но без шуток, — продолжал Облонский. — Ты пойми, что женщина, милое, кроткое, любящее существо, бедная, одинокая и всем пожертвовала. Теперь, когда уже дело сделано, — ты пойми, — неужели
бросить ее? Положим: расстаться, чтобы не разрушить семейную жизнь; но неужели не пожалеть ее, не устроить, не смягчить?
—
Да полфунта довольно будет, я полагаю. А у вас здесь, я вижу, перемена, — прибавил он,
бросив вокруг быстрый взгляд, который скользнул и по лицу Фенечки. — Занавески вот, — промолвил он, видя, что она его не понимает.
Базаров начал было письмо к отцу,
да разорвал его и
бросил под стол.
— Договаривайте, друг мой, эх, договаривайте, — подхватил Лупихин. — Ведь вас, чего доброго, в судьи могут избрать, и изберут, посмотрите. Ну, за вас, конечно, будут думать заседатели, положим;
да ведь надобно ж на всякий случай хоть чужую-то мысль уметь выговорить. Неравно заедет губернатор — спросит: отчего судья заикается? Ну, положим, скажут: паралич приключился; так
бросьте ему, скажет, кровь. А оно в вашем положении, согласитесь сами, неприлично.
— Как же это так? Жила, жила, кроме удовольствия и спокойствия ничего не видала — и вдруг: стосковалась! Сём-мол,
брошу я его! Взяла, платок на голову накинула —
да и пошла. Всякое уважение получала не хуже барыни…
Стряпуха умерла; сам Перфишка собирался уж
бросить дом
да отправиться в город, куда его сманивал двоюродный брат, живший подмастерьем у парикмахера, — как вдруг распространился слух, что барин возвращается!
Дадут ему лошадь дрянную, спотыкливую; то и дело шапку с него наземь
бросают; арапником, будто по лошади, по нем задевают; а он все смейся
да других смеши.
С мужиком, как с куклой, поступают: повертят, повертят, поломают
да и
бросят.
— Я тебя любил, я люблю тебя без ума, без памяти — и как подумаю я теперь, что ты этак, ни с того ни с сего, здорово живешь, меня покидаешь
да по свету скитаться станешь — ну, и представляется мне, что не будь я голяк горемычный, не
бросила ты бы меня!
—
Да! (Он почесал свой загорелый затылок.) Ну, ты, тово, ступай, — заговорил он вдруг, беспорядочно размахивая руками, — во… вот, как мимо леска пойдешь, вот как пойдешь — тут те и будет дорога; ты ее-то
брось, дорогу-то,
да все направо забирай, все забирай, все забирай, все забирай… Ну, там те и будет Ананьево. А то и в Ситовку пройдешь.
Не ее первую, не ее последнюю сманил проезжий повеса, а там подержал
да и
бросил.
— С неделю тому назад сижу я в городском саду с милой девицей, поздно уже, тихо, луна катится в небе, облака бегут, листья падают с деревьев в тень и свет на земле; девица, подруга детских дней моих, проститутка-одиночка, тоскует, жалуется, кается, вообще — роман, как следует ему быть. Я — утешаю ее:
брось, говорю, перестань! Покаяния двери легко открываются,
да — что толку?.. Хотите выпить? Ну, а я — выпью.
— Просвещенные, — сказал Фроленков, улыбаясь. — Я, в молодости, тоже курил,
да зубы начали гнить, —
бросил.
«
Да, вот и меня так же», — неотвязно вертелась одна и та же мысль, в одних и тех же словах, холодных, как сухой и звонкий морозный воздух кладбища. Потом Ногайцев долго и охотно
бросал в могилу мерзлые комья земли, а Орехова
бросила один, — но большой. Дронов стоял, сунув шапку под мышку, руки в карманы пальто, и красными глазами смотрел под ноги себе.
—
Да —
бросьте, барыня, я сама все сделаю!
— Господа, — неужели это серьезно? — И крикнул: —
Да бросьте папиросу!
Борис. Кабы я один, так бы ничего! Я бы
бросил все
да уехал. А то сестру жаль. Он было и ее выписывал,
да матушкины родные не пустили, написали, что больна. Какова бы ей здесь жизнь была — и представить страшно.
Взяли бы
да и
бросили меня в Волгу; я бы рада была. «Казнить-то тебя, говорят, так с тебя грех снимется, а ты живи
да мучайся своим грехом».
По праздникам его иногда видели в трактире, но он никогда не присаживался, а торопливо выпивал за стойкой стакан водки и уходил, коротко
бросая по сторонам: «
да», «нет», «здравствуйте», «прощай», «помаленьку» — на все обращения и кивки соседей.
Не давайте…» — «
Да они три раза взяли с меня натурою, — сказал я, — теперь вот…» Я
бросил им по мелкой монете.
Не думайте, чтоб в понятиях, словах, манерах японца (за исключением разве сморканья в бумажки
да прятанья конфект; но вспомните, как сморкаются две трети русского народа и как недавно барыни наши
бросили ридикюли, которые наполнялись конфектами на чужих обедах и вечерах) было что-нибудь дикое, странное, поражающее европейца.
Она осветила кроме моря еще озеро воды на палубе, толпу народа, тянувшего какую-то снасть,
да протянутые леера, чтоб держаться в качку. Я шагал в воде через веревки, сквозь толпу; добрался кое-как до дверей своей каюты и там, ухватясь за кнехт, чтоб не
бросило куда-нибудь в угол, пожалуй на пушку, остановился посмотреть хваленый шторм. Молния как молния, только без грома, или его за ветром не слыхать. Луны не было.
«
Да, точно, курятник, — подтвердил другой, вглядевшись окончательно, — верно, на каком-нибудь судне вышли куры, вот и
бросили курятник за борт».