Неточные совпадения
На грудь кладет тихонько
рукуИ падает. Туманный взор
Изображает смерть, не муку.
Так медленно по скату гор,
На солнце искрами блистая,
Спадает глыба снеговая.
Мгновенным холодом облит,
Онегин к юноше спешит,
Глядит, зовет его… напрасно:
Его уж нет. Младой певец
Нашел безвременный конец!
Дохнула буря, цвет прекрасный
Увял
на утренней заре,
Потух огонь
на алтаре!..
Она остановилась,
положила ему
руку на плечо, долго глядела
на него и вдруг, отбросив зонтик в сторону, быстро и жарко обвила его шею
руками, поцеловала, потом вся вспыхнула, прижала лицо к его
груди и прибавила тихо...
Она села к письменному столу, но, вместо того чтобы писать, сложив
руки на стол,
положила на них голову и заплакала, всхлипывая и колеблясь всей
грудью, как плачут дети.
Она скрестила
руки на груди и,
положив ладони
на острые плечи свои, продолжала с негодованием...
Дуняша
положила руку Лютова
на грудь его, но
рука снова сползла и палец коснулся паркета. Упрямство мертвой
руки не понравилось Самгину, даже заставило его вздрогнуть. Макаров молча оттеснил Алину в угол комнаты, ударом ноги открыл там дверь, сказал Дуняше: «Иди к ней!» — и обратился к Самгину...
Дома, едва он успел раздеться, вбежала Дуняша и, обняв за шею, молча ткнулась лицом в
грудь его, — он пошатнулся,
положил руку на голову,
на плечо ей, пытаясь осторожно оттолкнуть, и, усмехаясь, подумал...
Ротмистр Попов всем телом качнулся вперед так, что толкнул
грудью стол и звякнуло стекло лампы, он
положил руки на стол и заговорил, понизив голос, причмокивая, шевеля бровями...
В отделение, где сидел Самгин, тяжело втиснулся большой человек с тяжелым, черным чемоданом в одной
руке, связкой книг в другой и двумя связками
на груди, в ремнях, перекинутых за шею. Покрякивая, он взвалил чемодан
на сетку,
положил туда же и две связки, а третья рассыпалась, и две книги в переплетах упали
на колени маленького заики.
Послушав еще минуту, Самгин
положил свою
руку на ее левую
грудь, она, вздрогнув, замолчала. Тогда, обняв ее шею, он поцеловал в губы.
Клим приподнял голову ее,
положил себе
на грудь и крепко прижал
рукою. Ему не хотелось видеть ее глаза, было неловко, стесняло сознание вины пред этим странно горячим телом. Она лежала
на боку, маленькие, жидкие
груди ее некрасиво свешивались обе в одну сторону.
Сделалось смятение. Люди бросились в комнату старого барина. Он лежал в креслах,
на которые перенес его Владимир; правая
рука его висела до полу, голова опущена была
на грудь, не было уж и признака жизни в сем теле, еще не охладелом, но уже обезображенном кончиною. Егоровна взвыла, слуги окружили труп, оставленный
на их попечение, вымыли его, одели в мундир, сшитый еще в 1797 году, и
положили на тот самый стол, за которым столько лет они служили своему господину.
— А вот этого я и не хочу, — отвечала она, — очень мне весело, что вы придете при нем — я хочу видеть вас одного: хоть
на час будьте мой — весь мой… чтоб никому ничего не досталось! И я хочу быть — вся ваша… вся! — страстно шепнула она,
кладя голову ему
на грудь. — Я ждала этого, видела вас во сне, бредила вами, не знала, как заманить. Случай помог мне — вы мой, мой, мой! — говорила она, охватывая его
руками за шею и целуя воздух.
Она прижала его голову к своей
груди, крепко поцеловала ее и
положила на нее
руку.
Он
положил ей за спину и под
руки подушки,
на плечи и
грудь накинул ей свой шотландский плед и усадил ее с книгой
на диван.
Каждый из них — человек отважный, не колеблющийся, не отступающий, умеющий взяться за дело, и если возьмется, то уже крепко хватающийся за него, так что оно не выскользнет из
рук: это одна сторона их свойств: с другой стороны, каждый из них человек безукоризненной честности, такой, что даже и не приходит в голову вопрос: «можно ли положиться
на этого человека во всем безусловно?» Это ясно, как то, что он дышит
грудью; пока дышит эта
грудь, она горяча и неизменна, — смело
кладите на нее свою голову,
на ней можно отдохнуть.
Я смотрел
на нее, упиваясь ее красотой, и инстинктивно, полусознательно
положил руку на ее плечо, шаль упала… она ахнула… ее
грудь была обнажена.
И она обвилась вокруг него,
положила руки на шею, а голову прижала к его
груди. Так они помолчали несколько секунд.
Эти слова, страстные и повелительные, действовали
на Гладышева как гипноз. Он повиновался ей и лег
на спину,
положив руки под голову. Она приподнялась немного, облокотилась и,
положив голову
на согнутую
руку, молча, в слабом полусвете, разглядывала его тело, такое белое, крепкое, мускулистое, с высокой и широкой грудной клеткой, с стройными ребрами, с узким тазом и с мощными выпуклыми ляжками. Темный загар лица и верхней половины шеи резкой чертой отделялся от белизны плеч и
груди.
Люба спала
на спине, протянув одну голую
руку вдоль тела, а другую
положив на грудь.
Ведь ты только мешаешь ей и тревожишь ее, а пособить не можешь…» Но с гневом встречала такие речи моя мать и отвечала, что покуда искра жизни тлеется во мне, она не перестанет делать все что может для моего спасенья, — и снова
клала меня, бесчувственного, в крепительную ванну, вливала в рот рейнвейну или бульону, целые часы растирала мне
грудь и спину голыми
руками, а если и это не помогало, то наполняла легкие мои своим дыханьем — и я, после глубокого вздоха, начинал дышать сильнее, как будто просыпался к жизни, получал сознание, начинал принимать пищу и говорить, и даже поправлялся
на некоторое время.
Я помню себя лежащим ночью то в кроватке, то
на руках матери и горько плачущим: с рыданием и воплями повторял я одно и то же слово, призывая кого-то, и кто-то являлся в сумраке слабоосвещенной комнаты, брал меня
на руки,
клал к
груди… и мне становилось хорошо.
На груди у него скромный букет фиалок, — никто не знает, чья
рука положила эти цветы.
Тележка загремела, и вскоре целое облако пыли окутало и ее, и фигуру деревенского маклера. Я сел
на крыльцо, а Лукьяныч встал несколько поодаль, одну
руку положив поперек
груди, а другою упершись в подбородок. Некоторое время мы молчали.
На дворе была тишь; солнце стояло низко; в воздухе чуялась вечерняя свежесть, и весь он был пропитан ароматом от только что зацветших лип.
Катишь почти знала, что она не хороша собой, но она
полагала, что у нее бюст был очень хорош, и потому она любила
на себя смотреть во весь рост… перед этим трюмо теперь она сняла с себя все платье и, оставшись в одном только белье и корсете, стала примеривать себе
на голову цветы, и при этом так и этак поводила головой, делала глазки, улыбалась, зачем-то поднимала
руками грудь свою вверх; затем вдруг вытянулась, как солдат, и, ударив себя по лядвее
рукою, начала маршировать перед зеркалом и даже приговаривала при этом: «Раз, два, раз, два!» Вообще в ней были некоторые солдатские наклонности.
Усталая, она замолчала, оглянулась. В
грудь ей спокойно легла уверенность, что ее слова не пропадут бесполезно. Мужики смотрели
на нее, ожидая еще чего-то. Петр сложил
руки на груди, прищурил глаза, и
на пестром лице его дрожала улыбка. Степан, облокотясь одной
рукой на стол, весь подался вперед, вытянул шею и как бы все еще слушал. Тень лежала
на лице его, и от этого оно казалось более законченным. Его жена, сидя рядом с матерью, согнулась,
положив локти
на колена, и смотрела под ноги себе.
Когда гости разъехались и молодые остались одни в гостиной — Анна Александровна занялась с прислугой приведением в порядок столовой — Елизавета Петровна подошла к мужу и,
положив ему
руки на плечи, склонилась головой ему
на грудь и вдруг заплакала.
Послышался шорох, и две женские фигуры в обеих смежных комнатах встали и двинулись: Лариса скользнула к кровати Подозерова и
положила свою трепещущую
руку на изголовье больного, а Александра Ивановна сделала шаг
на средину комнаты и, сжав
на груди руки, произнесла...
Медленно раскрылись большие черные глаза. Они глядели еще тупо, но уже улыбались — слабо; та же слабая улыбка спустилась
на бледные губы. Потом он двинул повислой
рукою — и с размаху
положил ее себе
на грудь.
В это время неподалеку раздался стон. Ашанин взглянул и увидел молодого солдатика-артиллериста, схватившегося обеими
руками за
грудь. Его лицо побледнело — не то от страха, не то от боли — и как-то беспомощно улыбалось. Володя невольно ахнул при виде раненого. Его тотчас же
положили на носилки, и два китайца-кули унесли его.
Он с трудом разжал обвивавшие его шею уже похолодевшие
руки, бережно уложил княжну
на кушетку,
положил ей
на грудь букет из белых роз и, оборвав цветы, стоявшие в букетах и других вазах и корзинах, положительно усыпал ее ими.
Положит меня, бывало,
на колени к себе, ищет ловкими пальцами в голове, говорит, говорит, — а я прижмусь ко
груди, слушаю — сердце её бьётся, молчу, не дышу, замер, и — самое это счастливое время около матери, в
руках у ней вплоть её телу, ты свою мать помнишь?
— А за все: за труды, за заботы, за расположение. Ты, верно, неблагодарная? — И Термосесов, взяв правую
руку Бизюкиной,
положил ее себе
на грудь.
Поминутно то
на одной, то
на другой постели поднимались небольшие детские фигурки, укутанные до пояса в синие нанковые одеяла и, сложив
на груди руки, набожно молились,
кладя поклоны.
— Да будет благословенье Аллаха над моей голубкой, — тихим, растроганным голосом произнес старик и
положил руку на черную головку молодой девушки, припав шей
на его
грудь.
Илья охватил у колена огромную ногу кузнеца и крепко прижался к ней
грудью. Должно быть, Савёл ощутил трепет маленького сердца, задыхавшегося от его ласки: он
положил на голову Ильи тяжёлую
руку, помолчал немножко и густо молвил...
Илья запер дверь, обернулся, чтобы ответить, — и встретил перед собой
грудь женщины. Она не отступала перед ним, а как будто всё плотнее прижималась к нему. Он тоже не мог отступить: за спиной его была дверь. А она стала смеяться… тихонько так, вздрагивающим смехом. Лунёв поднял
руки, осторожно
положил их ладонями
на её плечи, и
руки у него дрожали от робости пред этой женщиной и желания обнять её. Тогда она сама вытянулась кверху, цепко охватила его шею тонкими, горячими
руками и сказала звенящим голосом...
Священника
положили в подводу. Капралов смотрел, сложив
руки на груди.
Тогда она
положила руки на плечи ему и тихонько толкнула его себе
на грудь, успокоительным шепотом говоря...
Старик заметил это,
положил хлеб и нож
на грудь юноши, тревожно махая
рукою, зовет мальчика...
Горничная проворно скинула с нее обувь, брала то одну, то другую ногу в
руки, грела их своим дыханием, потом
на груди своей; согревши,
положила одну ножку
на ладонь к себе, любовалась ею, показала ее в каком-то восторге подругам княжны, как бы говоря: «Я такой еще не видывала! вы видали ли?» — и, поцеловав, спешила обуть.
Когда этот труп
клали в гроб,
на груди ее, у сердца, лежал венком черный локон… Ни одна злодейская
рука не посягнула
на него; он пошел с нею в гроб.
Андрей Иванович
положил нож, скрестил
руки на груди и стал слушать Александру Михайловну.
Дядя Аким взял
руку мальчика,
положил ее к себе
на грудь и, закрыв глаза, помолчал немного. Слезы между тем ручьями текли по бледным, изрытым щекам его.
Глеб перекрестился, сложил
руки покойника, снял образ и
положил ему
на грудь.
По уходе его Серафима сидела минуты с две в той же откинутой позе, потом порывисто
положила на стол полуобнаженные
руки, опустила
на них голову и судорожно зарыдала. Звуки глохли в ее горле, и только
грудь и плечи поводило конвульсией.
Лаевский, утомленный пикником, ненавистью фон Корена и своими мыслями, пошел к Надежде Федоровне навстречу, и когда она, веселая, радостная, чувствуя себя легкой, как перышко, запыхавшись и хохоча, схватила его за обе
руки и
положила ему голову
на грудь, он сделал шаг назад и сказал сурово...
— Дымов! — вскрикнула Ольга Ивановна и вспыхнула от радости. — Дымов! — повторила она,
кладя ему
на грудь голову и обе
руки. — Это ты! Отчего ты так долго не приезжал? Отчего? Отчего?
Она жадно вглядывалась в его лицо, чтобы покрепче запечатлеть в памяти дорогие черты, потом грациозно обвила его шею
руками и
положила голову ему
на грудь.
Через пятеро суток Баймаков слёг в постель, а через двенадцать — умер, и его смерть
положила ещё более густую тень
на Артамонова с детьми. За время болезни старосты Артамонов дважды приходил к нему, они долго беседовали один
на один; во второй раз Баймаков позвал жену и, устало сложив
руки на груди, сказал...
С этими словами Фрица одолела вещая грусть; но вскоре, приняв бодрый вид, он
положил крестообразно
руки на повалившееся дерево, припал ухом ко пню и сделался весь слух и внимание. Минут через пятнадцать вынырнула опять из дупла пригоженькая посланница. Щеки ее горели,
грудь сильно волновалась; стоя возле нее, можно было считать биение ее сердца. За нею с трудом выполз Немой, пыхтя, как мех; он обнял дружески Фрица и погрозился пальцем
на Розу.