Неточные совпадения
— Она за этой дверью; только я сам нынче напрасно хотел ее видеть: сидит в углу, закутавшись в
покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива, как дикая серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить за нею и приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому не будет принадлежать, кроме меня, — прибавил он, ударив кулаком по
столу. Я и в этом согласился… Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
Над
столом вокруг лампы мелькали ненужные, серенькие создания, обжигались, падали на скатерть,
покрывая ее пеплом. Клим запер дверь на террасу, погасил огонь и пошел спать.
Ногою в зеленой сафьяновой туфле она безжалостно затолкала под
стол книги, свалившиеся на пол, сдвинула вещи со
стола на один его край, к занавешенному темной тканью окну, делая все это очень быстро. Клим сел на кушетку, присматриваясь. Углы комнаты были сглажены драпировками, треть ее отделялась китайской ширмой, из-за ширмы был виден кусок кровати, окно в ногах ее занавешено толстым ковром тускло красного цвета, такой же ковер
покрывал пол. Теплый воздух комнаты густо напитан духами.
Облако, о котором я говорил, разрослось, пока мы шли садами, и густым слоем, точно снегом,
покрыло плотно и непроницаемо всю вершину и спускалось по бокам ровно: это
стол накрывался скатертью.
И чудится пану Даниле (тут он стал щупать себя за усы, не спит ли), что уже не небо в светлице, а его собственная опочивальня: висят на стене его татарские и турецкие сабли; около стен полки, на полках домашняя посуда и утварь; на
столе хлеб и соль; висит люлька… но вместо образов выглядывают страшные лица; на лежанке… но сгустившийся туман
покрыл все, и стало опять темно.
— Козырь! — вскричал он, ударив по
столу картою так, что ее свернуло коробом; та, не говоря ни слова,
покрыла восьмеркою масти.
Глядь — в самом деле простая масть. Что за дьявольщина! Пришлось в другой раз быть дурнем, и чертаньё пошло снова драть горло: «Дурень, дурень!» — так, что
стол дрожал и карты прыгали по
столу. Дед разгорячился; сдал в последний раз. Опять идет ладно. Ведьма опять пятерик; дед
покрыл и набрал из колоды полную руку козырей.
Завсегдатаи
стола являлись после десяти часов и садились закусывать. Одни ужинали, другие играли в скромные винт и преферанс, третьи проигрывались в «железку» и штрафами
покрывали огромные расходы Кружка.
Но вот часы в залах, одни за другими, бьют шесть. Двери в большую гостиную отворяются, голоса смолкают, и начинается шарканье, звон шпор… Толпы окружают закусочный
стол. Пьют «под селедочку», «под парную белужью икорку», «под греночки с мозгами» и т. д. Ровно час пьют и закусывают. Потом из залы-читальни доносится первый удар часов — семь, — и дежурный звучным баритоном
покрывает чоканье рюмок и стук ножей.
Еще есть и теперь в живых люди, помнящие «Татьянин день» в «Эрмитаже», когда В. А. Гольцева после его речи так усиленно «качали», что сюртук его оказался разорванным пополам; когда после Гольцева так же энергично чествовали А. И. Чупрова и даже разбили ему очки, подбрасывая его к потолку, и как, тотчас после Чупрова, на
стол вскочил косматый студент в красной рубахе и порыжелой тужурке,
покрыл шум голосов неимоверным басом, сильно ударяя на «о», по-семинарски...
Собрался народ, принесли три ковриги хлеба. Родня стала расставлять
столы и
покрывать скатертями. Потом принесли скамейки и ушат с водой. И все сели по местам. Когда приехал священник, кум с кумой стали впереди, а позади стала тетка Акулина с мальчиком. Стали молиться. Потом вынули мальчика, и священник взял его и опустил в воду. Я испугался и закричал: «Дай мальчика сюда!» Но бабушка рассердилась на меня и сказала: «Молчи, а то побью».
Дом княжны Анны Борисовны, уцелевший каким-то чудом во время пожара 1812, не был поправлен лет пятьдесят; штофные обои, вылинялые и почерневшие,
покрывали стены; хрустальные люстры, как-то загорелые и сделавшиеся дымчатыми топазами от времени, дрожали и позванивали, мерцая и тускло блестя, когда кто-нибудь шел по комнате; тяжелая, из цельного красного дерева, мебель, с вычурными украшениями, потерявшими позолоту, печально стояла около стен; комоды с китайскими инкрустациями,
столы с медными решеточками, фарфоровые куклы рококо — все напоминало о другом веке, об иных нравах.
Я чуть не захохотал, но, когда я взглянул перед собой, у меня зарябило в глазах, я чувствовал, что я побледнел и какая-то сухость
покрыла язык. Я никогда прежде не говорил публично, аудитория была полна студентами — они надеялись на меня; под кафедрой за
столом — «сильные мира сего» и все профессора нашего отделения. Я взял вопрос и прочел не своим голосом: «О кристаллизации, ее условиях, законах, формах».
Людей за
столом подергивало, они тоже порою вскрикивали, подвизгивали, точно их обжигало; бородатый мастер хлопал себя по лысине и урчал что-то. Однажды он, наклонясь ко мне и
покрыв мягкой бородою плечо мое, сказал прямо в ухо, обращаясь, словно к взрослому...
Вошла Аграфена Петровна с папушником,
покрыла стоявший в красном углу
стол скатертью, поставила на нем принесенную Патапом Максимычем икону, затеплила свечку, положила возле иконы хлеб и
покрыла его полотенцем.
В это время Акулина Мироновна, из красного угла перетащивши
стол направо от входа в избу,
покрыла его столешниками и расставила тарелки с пареной брюквой, солеными огурцами, моченым горохом, орехами, подсолнухами, городецкими пряниками, жомками, маковниками, избоиной, сушеной черникой и другими деревенскими лакомствами. Тут же ставлены были ломтями нарезанная солонина, студень, рубцы, соленый судак, вареный картофель. Убирая
стол, Акулина подозвала Василья Борисыча и тихонько ему молвила...
Вдоль улицы, как во время осенних и троицких «кормов», длинным рядом выстроили
столы и
покрыли их столешниками [Скатерть.].
А на том
столе загодя наложили соломы и
покрыли ее чистой простыней.
Я охотно зашел в холостую квартиру учителя. На
столе стоял самовар. Андрусский заварил чай,
покрыл чайник чистой салфеткой и протянул мне номер «Голоса».
Старинный персидский ковер
покрывал пол, а на преддиванном
столе, покрытом бархатною скатертью, стояла дорогая касельская лампа.
Мягкий диван, со стоящим перед ним большим овальным
столом, два кресла и стулья с мягкими сиденьями составляли главную меблировку комнаты. Над диваном висело зеркало в черной раме, а на диване было несколько шитых шерстью подушек. Большой шитый шерстью ковер
покрывал большую часть пола. В одном из углов комнаты стояла горка с фарфоровой и хрустальной посудой, а в другом часы в высоком футляре.
Он сел писать. Она прибирала на
столе, поглядывая на него, видела, как дрожит перо в его руке,
покрывая бумагу рядами черных слов. Иногда кожа на шее у него вздрагивала, он откидывал голову, закрыв глаза, у него дрожал подбородок. Это волновало ее.
Как всегда, у стен прислонились безликие недописанные иконы, к потолку прилипли стеклянные шары. С огнем давно уже не работали, шарами не пользовались, их
покрыл серый слой копоти и пыли. Все вокруг так крепко запомнилось, что, и закрыв глаза, я вижу во тьме весь подвал, все эти
столы, баночки с красками на подоконниках, пучки кистей с держальцами, иконы, ушат с помоями в углу, под медным умывальником, похожим на каску пожарного, и свесившуюся с полатей голую ногу Гоголева, синюю, как нога утопленника.
Притом же необыкновенная смерть его вела за собой и необычные порядки: мертвеца положили на
стол,
покрыли его взятым из церкви покровом и словно позабыли о нем.
Окончив речь, Браун повернулся к
столу и
покрыл размашистым почерком лист блокнота, запечатав его в конверт резким, успокоительным движением. Я спросил, не знает ли он истории корабля, на что, несколько помедлив, Браун ответил...
Институт тоже узнать было нельзя: его
покрыли кремовою краской, провели по специальному водопроводу воду в комнату гадов, сменили все стекла на зеркальные, прислали пять новых микроскопов, стеклянные препарационные
столы, шары по две тысячи ламп с отраженным светом, рефлекторы, шкапы в музей.
На письменном
столе валялись разбросанные лоскутья бумаги; пол был неметен, и густой слой пыли
покрывал все предметы.
Он самодовольно кивнул головой на
стол, уставленный серебром, и на горку, полки которой ломились под тяжестью вещей и напоминали о выставке в окне магазина. Смолин осмотрел все это, и на губах его мелькнула ироническая улыбка. Потом он взглянул в лицо Любови; она в его взгляде уловила что-то дружеское, сочувственное ей. Легкий румянец
покрыл ее щеки, и она внутренно с робкой радостью сказала про себя...
И не успел я ответить, как Лавров гаркнул так, что зазвенели окна: «Многая лета, многая!..», и своим хриплым, но необычайно сильным басом
покрыл весь гомон «Каторги». До сих пор меня не замечали, но теперь я сделался предметом всеобщего внимания. Мой кожаный пиджак, с надетой навыпуск золотой цепью, незаметный при общем гомоне и суете, теперь обратил внимание всех. Плечистый брюнет как-то вздрогнул, пошептался с «котом» и бросил на
стол рубль; оба вышли, ведя под руки пьяную девушку…
Когда один из карауливших тело крестьян сдернул
покрывало с трупа, Егор Никифоров вместо того, чтобы отступить при виде жертвы своего преступления, подошел близко к
столу, на котором лежал покойный, и с выражением неподдельной грусти несколько минут смотрел на него, истово осеняя себя крестным знамением. Из глаз его брызнули слезы, и он чуть слышно прошептал...
Множество народа всякого звания наполнило двор, множество гостей приехало на похороны, длинные
столы расставлены были по двору; кутья, наливки, пироги
покрывали их кучами; гости говорили, плакали, глядели на покойницу, рассуждали о ее качествах, смотрели на него, — но он сам на все это глядел странно.
Обломки
столов и стульев, изорванные картины, разбитые зеркала, фарфор, пустые бутылки, бочки и мертвые лошади
покрывали мостовую.
Песня эта имела на Ничипоренко такое же влияние, какое производил на Мефистофеля вид освященных мест: он быстро встал и положил на
стол серебряную монету за пиво; но тут произошла маленькая неожиданность: парень быстрым движением руки
покрыл монету своею ладонью и спросил: «Орел или решетка?»
— Пожалуйте вашу подорожную, — обратился он к черкесу, стараясь своею развязностью
покрыть неловкость. Глаза у черкеса вспыхнули, как у тигра, заметившего опасность; он вынул из кармана свернутую бумагу и кинул ее на
стол.
Жмигулина. Вот, Таня, я у соседей салфетку достала стол-то
покрыть, а то наша-то уж больно плоха. (Стелет салфетку на
стол.)
— Хорошо-с… — сказал отец Яков,
покрывая ладонью лежавшие на
столе проповеди Кунина. — Я возьму-с…
Пошел правитель в церковь, набились и нищие в церковь, те, которые попали, а другие толпою стали перед церковью на площади. Слуги же в то время на площади
столы расставили, и
покрыли их, и поставили на них пироги, и похлебки, и мясо, мед и вино. И сколько ни было нищих, всем места хватило.