Неточные совпадения
Или
в душе его сам бог возбудит жар
К искусствам творческим, высоким
и прекрасным, —
Они тотчас: разбой!
пожар!
Тут только понял Грустилов,
в чем дело, но так как
душа его закоснела
в идолопоклонстве, то слово истины, конечно, не могло сразу проникнуть
в нее. Он даже заподозрил
в первую минуту, что под маской скрывается юродивая Аксиньюшка, та самая, которая, еще при Фердыщенке, предсказала большой глуповский
пожар и которая во время отпадения глуповцев
в идолопоклонстве одна осталась верною истинному богу.
С тайным, захватывающим дыхание ужасом счастья видел он, что работа чистого гения не рушится от
пожара страстей, а только останавливается, и когда минует
пожар, она идет вперед, медленно и туго, но все идет — и что
в душе человека, независимо от художественного, таится другое творчество, присутствует другая живая жажда, кроме животной, другая сила, кроме силы мышц.
Стан высокий, стройный и роскошный, античная грудь, античные плечи, прелестная ручка, волосы черные, черные как вороново крыло, и кроткие, умные голубые глаза, которые так и смотрели
в душу, так и западали
в сердце, говоря, что мы на все смотрим и все видим, мы не боимся страстей, но от дерзкого взора они
в нас не вспыхнут
пожаром.
Другое дело настоящий
пожар: тут ужас и всё же как бы некоторое чувство личной опасности, при известном веселящем впечатлении ночного огня, производят
в зрителе (разумеется, не
в самом погоревшем обывателе) некоторое сотрясение мозга и как бы вызов к его собственным разрушительным инстинктам, которые, увы! таятся во всякой
душе, даже
в душе самого смиренного и семейного титулярного советника…
Дверь мне отворила мама. Папа уже спал. Я с увлечением стал рассказывать о пьяных учителях, о поджоге Добрыниным своего дома. Мама слушала холодно и печально,
В чем дело? Видимо,
в чем-то я проштрафился. Очень мне было знакомо это лицо мамино: это значило, что папа чем-нибудь возмущен до глубины
души и с ним предстоит разговор. И мама сказала мне, чем папа возмущен: что я не приехал домой с бала, когда начался
пожар.
Жадно слушал Вяземский слова Ивана Васильевича. Запали они
в душу его, словно искры
в снопы овинные, загорелась страсть
в груди его, запылали очи
пожаром.
Любовь разлилась
в ней
пожаром, во сне палило ее муками, нежило роскошными видениями, наяву мутила все ее думы, кроме одной, что Волынской сведен
в ее
душу самим провидением, не как гость минутный, но как жилец вечный, которому она, раба, друг, жена, любовница, все, чем владеет господин на востоке и севере, должна повиноваться, которого должна любить всеми помышлениями, всею
душою своей, которого так и любит.
Мы стали укладываться у костра. Трещала и перекатывалась пальба,
в воздухе осами жужжали пули, — это не волновало
души. Занимались к северу
пожаром все новые станции, — это были простые факелы, равнодушно и деловито горевшие на горизонте… Мелькнула мысль о далеких, милых людях. Мелькнула, вспыхнула и равнодушно погасла.
Между тем Вадим остался у дверей гостиной, устремляя тусклый взор на семейственную картину, оживленную радостью свидания… и
в его
душе была радость, но это был огонь
пожара возле тихого луча месяца.
Как
в тучах зарево
пожара,
Как лавы Этны по полям,
Больной румянец по щекам
Его разлился; и блистали
Как лезвеё кровавой стали
Глаза его — и
в этот миг
Душа и ад — всё было
в них.
Взойдя по исковерканному
пожаром или орудийными снарядами крылечку, Игорь и Милица очутились
в небольшой горенке с огромной печью
в углу.
В другом углу висело распятие, украшенное засохшим венком из полевых цветов. Часть потолка отсутствовала совсем и кусок голубого неба глядел внутрь избушки. Там не было ни
души. Уставшие до полусмерти, оба юные разведчики опустились на лавку.
И захваченные волной, ослепшие
в дыму
пожаров, не замечали они, ни Саша, ни Колесников, того, что уже виделось ясно, отовсюду выпирало своими острыми краями:
в себе самой истощалась явно народная ярость, лишенная надежд и смысла, дотла, вместе с
пожарами, выгорала
душа, и мертвый пепел, серый и холодный, мертво глядел из глаз, над которыми еще круглились яростные брови.
Привезли газеты. На меня вдруг пахнуло совсем из другого мира. Холера расходится все шире, как степной
пожар, и захватывает одну губернию за другою; люди
в стихийном ужасе бегут от нее,
в народе ходят зловещие слухи. А наши медики дружно и весело идут
в самый огонь навстречу грозной гостье. Столько силы чуется, столько молодости и отваги. Хорошо становится на
душе… Завтра я уезжаю
в Пожарск.
Рассказывает она мне жизнь свою: дочь слесаря, дядя у неё помощник машиниста, пьяный и суровый человек. Летом он на пароходе, зимою
в затоне, а ей — негде жить. Отец с матерью потонули во время
пожара на пароходе; тринадцати лет осталась сиротой, а
в семнадцать родила от какого-то барчонка. Льётся её тихий голос
в душу мне, рука её тёплая на шее у меня, голова на плече моём лежит; слушаю я, а сердце сосёт подлый червяк — сомневаюсь.
С того дня нечисто зажил я; началась для меня какая-то тёмная и пьяная полоса, заметался парень, как голубь на
пожаре в туче дымной. И Ольгу мне жалко, и хочется её женой иметь, люблю девушку, а главное — вижу, что Титов
в чём-то крепче и устойчивей меня, а это несносно для гордости моей. Презирал я воровские дела и всю тёмную
душу его, а вдруг открылось, что живёт
в этой
душе некая сила и — властно смотрит она на меня!
Много дней шёл я, как больной, полон скуки тяжёлой.
В душе моей — тихий позёмок-пожар, выгорает
душа, как лесная поляна, и думы вместе с тенью моей то впереди меня ползут, то сзади тащатся едким дымом. Стыдно ли было мне или что другое — не помню и не могу сказать. Родилась одна чёрная мысль и где-то, снаружи, вьётся вокруг меня, как летучая мышь...
Но довольно искры, брошенной
в душу ревнивой женщины, чтобы произвесть
пожар.
Любопытно для моралистов некоторое свойство человеческой
души: что хорошего
в пожаре? — а чем яростнее разгорается огонь, тем несомненнее какое-то праздничное ощущение.
Ей казалось, что этот звон острою колючкой вошел ей
в душу, что
пожар никогда не окончится, что потерялась Саша…
— Да! Ты не веришь мне! — возражает поручик с тихим, но глубоким трагизмом. — Ну что ж, я заслужил это. А я каждую ночь приходил под твои окна и
в душе творил молитву за тебя. — Поручик быстро опрокидывает рюмку, закусывает и продолжает с набитым ртом и со слезящимися глазами: — И я все думал: что, если бы случился вдруг
пожар или напали разбойники? Я бы тогда доказал тебе. Я бы с радостью отдал за тебя жизнь… Увы, она и так недолга, — вздыхает он. — Дни мои сочтены…
Он молча кивнул головой, глядя, как
в селе над церковью, на красном небе, точно головни
в зареве;
пожара, мелькают галки, — у него
в душе тоже вились стаи чёрных, нелюдимых дум.
Но прочного спокойствия нет у него на
душе; характер у него боязливый, как у всех забитых, и хотя он твердо верует
в нерушимость своей философии, но на свете видит и случайности разного рода: болезни,
пожары, внезапные увольнения от службы по желанию начальства…
Хрущов. Мне надо идти туда… на
пожар. Прощайте… Извините, я был резок — это оттого, что никогда я себя не чувствовал
в таком угнетенном состоянии, как сегодня… У меня тяжко на
душе… Но все это не беда… Надо быть человеком и твердо стоять на ногах. Я не застрелюсь и не брошусь под колеса мельницы… Пусть я не герой, но я сделаюсь им! Я отращу себе крылья орла, и не испугают меня ни это зарево, ни сам черт! Пусть горят леса — я посею новые! Пусть меня не любят, я полюблю другую! (Быстро уходит.)
На
душе у него было тихо, хорошо, плавно, как на небе,
в синеве которого неподвижно стоит жаворонок, и это благодаря тому, что
в прошлую ночь он видел во сне
пожар, что означало счастье.
Уже поздно ночью они вместе вышли на улицу. Ночь была теплая и светлая. Налево от дома светлело зарево первого начавшегося
в Москве, на Петровке,
пожара. Направо стоял высоко молодой серп месяца, и
в противоположной от месяца стороне висела та светлая комета, которая связывалась
в душе Пьера с его любовью. У ворот стояли Герасим, кухарка и два француза. Слышны были их смех и разговор на непонятном друг для друга языке. Они смотрели на зарево, видневшееся
в городе.