Неточные совпадения
Лошади были уже заложены; колокольчик по временам звенел под дугою, и лакей уже два раза
подходил к Печорину с докладом, что все готово, а Максим Максимыч еще не являлся.
К счастию, Печорин был погружен в задумчивость, глядя на синие зубцы Кавказа, и, кажется, вовсе не торопился в дорогу. Я
подошел к нему.
Он
подошел к своему кучеру, задремавшему на козлах в косой уже тени густой липы, полюбовался переливающимися столбами толкачиков-мошек, вившихся над плотными
лошадьми и, разбудив кучера, вскочил в коляску и велел ехать
к Брянскому.
Чувствуя, что он вместе с другими скачущими составляет центр, на который устремлены все глаза, Вронский в напряженном состоянии, в котором он обыкновенно делался медлителен и спокоен в движениях,
подошел к своей
лошади.
Государь, и весь двор, и толпы народа — все смотрели на них, — на него и на шедшего на
лошадь дистанции впереди Махотина, когда они
подходили к чорту (так назывался глухой барьер).
Он хотел
подойти к своей
лошади, но его опять задержал знакомый.
— Нет, не видал, — отвечал Вронский и, не оглянувшись даже на беседку, в которой ему указывали на Каренину,
подошел к своей
лошади.
Дарья Александровна
подошла к остановившемуся шарабану и холодно поздоровалась с княжной Варварой. Свияжский был тоже знакомый. Он спросил, как поживает его чудак-приятель с молодою женой, и, осмотрев беглым взглядом непаристых
лошадей и с заплатанными крыльями коляску, предложил дамам ехать в шарабане.
— Я здесь с коляской, но и для твоего тарантаса есть тройка, — хлопотливо говорил Николай Петрович, между тем как Аркадий пил воду из железного ковшика, принесенного хозяйкой постоялого двора, а Базаров закурил трубку и
подошел к ямщику, отпрягавшему
лошадей, — только коляска двухместная, и вот я не знаю, как твой приятель…
Аркадий первый вышел на крыльцо; он взобрался в ситниковскую коляску. Его почтительно подсаживал дворецкий, а он бы с удовольствием его побил или расплакался. Базаров поместился в тарантасе. Добравшись до Хохловских выселков, Аркадий подождал, пока Федот, содержатель постоялого двора, запряг
лошадей, и,
подойдя к тарантасу, с прежнею улыбкой сказал Базарову...
Аркадий приказал ямщику остановить расскакавшихся
лошадей, выпрыгнул из экипажа и
подошел к ней.
Он
подошел к голове
лошади, взял ее за узду и сдернул с места.
Четверть часа спустя Федя с фонарем проводил меня в сарай. Я бросился на душистое сено, собака свернулась у ног моих; Федя пожелал мне доброй ночи, дверь заскрипела и захлопнулась. Я довольно долго не мог заснуть. Корова
подошла к двери, шумно дохнула раза два, собака с достоинством на нее зарычала; свинья прошла мимо, задумчиво хрюкая;
лошадь где-то в близости стала жевать сено и фыркать… я, наконец, задремал.
К Самгину
подошли двое: печник, коренастый, с каменным лицом, и черный человек, похожий на цыгана. Печник смотрел таким тяжелым, отталкивающим взглядом, что Самгин невольно подался назад и встал за бричку. Возница и черный человек, взяв
лошадей под уздцы, повели их куда-то в сторону, мужичонка подскочил
к Самгину, подсучивая разорванный рукав рубахи, мотаясь, как волчок, который уже устал вертеться.
На перекладине станка для ковки
лошадей сидел возница; обняв стойку, болтая ногами, он что-то рассказывал кузнецу. Печник
подошел к нему и скомандовал...
Роща редела, отступая от дороги в поле, спускаясь в овраг; вдали, на холме, стало видно мельницу, растопырив крылья, она как бы преграждала путь. Самгин остановился, поджидая
лошадей, прислушиваясь
к шелесту веток под толчками сыроватого ветра, в шелест вливалось пение жаворонка. Когда
лошади подошли, Клим увидал, что грязное колесо лежит в бричке на его чемодане.
Урядник
подошел к большому колоколу, похлопал его ладонью, как хлопают
лошадь, снял фуражку, другой ладонью прикрыл глаза и тоже стал смотреть вверх.
Сразу стало тише, люди как будто испугались, замерли на минуту, глядя на
лошадей и Самгина, потом осторожно начали
подходить к нему.
В тот день, когда произошла история с дыркой, он
подошел ко мне на ипподроме за советом: записывать ли ему свою
лошадь на следующий приз, имеет ли она шансы? На подъезде, после окончания бегов, мы случайно еще раз встретились, и он предложил по случаю дождя довезти меня в своем экипаже до дому. Я отказывался, говоря, что еду на Самотеку, а это ему не по пути, но он уговорил меня и, отпустив кучера, лихо домчал в своем шарабане до Самотеки, где я зашел
к моему старому другу художнику Павлику Яковлеву.
«Иваны», являясь с награбленным имуществом, с огромными узлами, а иногда с возом разного скарба на отбитой у проезжего
лошади, дожидались утра и тащили добычу в лавочки Старой и Новой площади, открывавшиеся с рассветом. Ночью
к этим лавочкам
подойти было нельзя, так как они охранялись огромными цепными собаками. И целые возы пропадали бесследно в этих лавочках, пристроенных
к стене, где имелись такие тайники, которых в темных подвалах и отыскать было нельзя.
К трем часам дня отряд наш стал
подходить к реке Уссури. Опытный глаз сразу заметил бы, что это первый поход.
Лошади сильно растянулись, с них то и дело съезжали седла, расстегивались подпруги, люди часто останавливались и переобувались. Кому много приходилось путешествовать, тот знает, что это в порядке вещей. С каждым днем эти остановки делаются реже, постепенно все налаживается, и дальнейшие передвижения происходят уже ровно и без заминок. Тут тоже нужен опыт каждого человека в отдельности.
Не найдя корма в лесу,
лошади подошли к биваку и, опустив головы, погрузились в дремоту.
Через несколько минут мы
подошли к реке и на другом ее берегу увидели Кокшаровку. Старообрядцы подали нам лодки и перевезли на них седла и вьюки. Понукать
лошадей не приходилось. Умные животные отлично понимали, что на той стороне их ждет обильный корм. Они сами вошли в воду и переплыли на другую сторону реки.
После отдыха отряд наш снова тронулся в путь. На этот раз мы попали в бурелом и потому подвигались очень медленно.
К 4 часам мы
подошли к какой-то вершине. Оставив людей и
лошадей на месте, я сам пошел наверх, чтобы еще раз осмотреться.
В 5 часов мы
подошли к зверовой фанзе. Около нее я увидел своих людей.
Лошади уже были расседланы и пущены на волю. В фанзе, кроме стрелков, находился еще какой-то китаец. Узнав, что мы с Дерсу еще не проходили, они решили, что мы остались позади, и остановились, чтобы обождать. У китайцев было много кабарожьего мяса и рыбы, пойманной заездками.
Через час мы
подошли к биваку.
Лошади, испуганные нашим приближением, шарахнулись в сторону и начали храпеть. Около огня засуетились люди. 2 казака вышли нам навстречу.
— Про
лошадь узнать было труднее. Калека так же, как и ты, из двадцати
лошадей сейчас же указал на
лошадь. Да я не для того приводил вас обоих в конюшню, чтобы видеть, узнаете ли вы
лошадь, а для того, чтобы видеть — кого из вас двоих узнает
лошадь. Когда ты
подошел к ней, она обернула голову, потянулась
к тебе; а когда калека тронул ее, она прижала уши и подняла ногу. По этому я узнал, что ты настоящий хозяин
лошади.
Проехали потом на
лошадях двое ребят
к водопою. У
лошадей храп мокрый. Выбежали еще мальчишки бритые, в одних рубашках, без порток, собрались кучкой,
подошли к сараю, взяли хворостину и суют в щелку. Жилин как ухнет на них: завизжали ребята, закатились бежать прочь, только коленки голые блестят.
Старики уселись и поехали. Михей Зотыч продолжал ворчать, а старец Анфим только встряхивал головой и вздыхал. Когда поезд углевозов скрылся из виду, он остановил
лошадь, слез с облучка,
подошел к Михею Зотычу, наклонился
к его уху и шепотом заговорил...
В самом деле, волки никак не смели близко
подойти к огню, хоть их, голодных, и сильно тянуло
к лошадям, а пожалуй, и
к людям.
— Чтоб
к обительским
лошадям и
подходить он не смел, — приказывал Патап Максимыч, — а коль Манефа тайком со двора пойдет — за ворот ее да в избу… Так и тащи… А чужим не болтай, что у нас тут было, — прибавил он, уходя, Пантелею.
Лесники один за другим вставали, обувались в просохшую за ночь у тепленки обувь, по очереди
подходили к рукомойнику и, подобно дяде Онуфрию и Петряю, размазывали по лицу грязь и копоть… Потом кто пошел в загон
к лошадям, кто топоры стал на точиле вострить, кто ладить разодранную накануне одежду.
Успокоив трудников, за дело принялся Петр Степаныч. Уложив в тележку свои пожитки и Парашины чемоданы, поехал он из обители. Прощаясь с Таисеей, сказал, что едет в губернский город на неделю, а может, и больше. Заехав за перелесок, поворотил он в сторону и поставил
лошадей в кустах. Вскоре
подошел к нему Семен Петрович с Васильем Борисычем.
Работник остановил
лошадей. Понурив головы, они тяжело дышали, пар так и валил с них. Патап Максимыч вылез из своих саней и
подошел к задним, где сидел Стуколов. Молчаливый Дюков, уткнув голову в широкий лисий малахай, спал мертвым сном.
Медведев(
подходя к Бубнову). Правильно, участок у меня невелик… хоть хуже всякого большого… Сейчас, перед тем как с дежурства смениться, сапожника Алешку в часть отвез… Лег, понимаешь, среди улицы, играет на гармонии и орет: ничего не хочу, ничего не желаю!
Лошади тут ездят и вообще — движение… могут раздавить колесами и прочее… Буйный парнишка… Ну, сейчас я его и… представил. Очень любит беспорядок…
Весьма естественно, что, при таком воззрении Людмилы, Ченцов, ловкий, отважный, бывший гусарский офицер, превосходный верховой ездок на самых рьяных и злых
лошадях, почти вполне
подошел к ее идеалу; а за этими качествами, какой он собственно был человек, Людмила нисколько не думала; да если бы и думать стала, так не много бы поняла.
Подошли мы таким манером часов в пять утра
к селенью, выстроились там солдаты в ширингу; мне велели стать в стороне и
лошадей отпрячь; чтобы, знаете, они не испугались, как стрелять будут; только вдруг это и видим: от селенья-то идет громада народу… икону, знаете, свою несут перед собой… с кольями, с вилами и с ружьями многие!..
Макар, не торопясь, слез с
лошади, снял шапку и
подошел к отцу.
— Повертка
к Чистому болоту выпала, — объяснил он, нерешительно
подходя к саням. — Ночью-то, пожалуй, болото и не переехать… которые окна еще не застыли, так в них попасть можно. Тут сейчас будет старый курень Бастрык, а на нем есть избушка, — в ней, видно, и заночуем. Тоже и
лошадь затомилась: троих везет…
Она соскочила с
лошади, бросила повод своему спутнику, оставшемуся по ее приказанию на коне, и
подошла к образу именно в то время, когда брошена была копейка.
Свежий и выспавшийся, я надел фрак со всеми регалиями, как надо было по обязанностям официального корреспондента, и в 10 часов утра пошел в редакцию.
Подхожу к Тверской части и вижу брандмейстера, отдающего приказание пожарным, выехавшим на площадь на трех фурах, запряженных парами прекрасных желтопегих
лошадей. Брандмейстер обращается ко мне...
Хорунжий был бледен и путался. Лукашка слез с
лошади, кинул ее казаку и пошел
к Гурке. Оленин, сделав то же самое и согнувшись, пошел за ним. Только что они
подошли к стрелявшему казаку, как две пули просвистели над ними. Лукашка, смеясь, оглянулся на Оленина и пригнулся.
И, круто повернувшись, я пошел в переднюю, оделся и быстро вышел. Проходя через сад в людскую кухню, где я хотел приказать запрячь мне
лошадь, я был остановлен встречей… Навстречу мне с маленькой чашечкой кофе шла Надя Калинина. Она тоже была на свадьбе Урбенина, но какой-то неясный страх заставлял меня избегать с ней разговора, и за весь день я ни разу не
подошел к ней и не сказал с нею ни одного слова…
Они уселись на камне. Через несколько минут кучер, повернув коляску назад и привязав
лошадей к дереву,
подошел к ним, уселся на другом камне и проговорил...
Клим, сообразив, вероятно, что настоящий разбойник давно бы уж исчез с
лошадью и телегой, вышел из лесу и нерешительно
подошел к своему пассажиру.
Это был чеченец Гамзало. Гамзало
подошел к бурке, взял лежавшую на ней в чехле винтовку и молча пошел на край поляны,
к тому месту, из которого подъехал Хаджи-Мурат. Элдар, слезши с
лошади, взял
лошадь Хаджи-Мурата и, высоко подтянув обеим головы, привязал их
к деревьям, потом, так же как Гамзало, с винтовкой за плечами стал на другой край поляны. Костер был потушен, и лес не казался уже таким черным, как прежде, и на небе хотя и слабо, но светились звезды.
— Да как придется, — вмешался Илюшка, который в это время, привязав
лошадей под навес,
подошел к отцу. — Кадминские ребята на восьми тройках в Ромен ездили, так, говорят, прокормились, да десятка по три на тройку домой привезли; а то и в Одест, говорят, кормы дешевые.
Свободно вздохнула Александра Павловна, очутившись на свежем воздухе. Она раскрыла зонтик и хотела было идти домой, как вдруг из-за угла избушки выехал, на низеньких беговых дрожках, человек лет тридцати, в старом пальто из серой коломянки и такой же фуражке. Увидев Александру Павловну, он тотчас остановил
лошадь и обернулся
к ней лицом. Широкое, без румянца, с небольшими бледно-серыми глазками и белесоватыми усами, оно
подходило под цвет его одежды.
Все казаки взъехали на двор, а Кирша, не приказав им разнуздывать
лошадей, остался у ворот, чтоб посмотреть на проезжих, которых передовой, поравнявшись с постоялым двором, слез с
лошади и,
подойдя к Кирше, сказал...
Сказав сии слова, оба боярина, в которых читатели, вероятно, узнали уже Лесуту-Храпунова и Замятню-Опалева, слезли с коней и пошли в избу. Краснощекий толстяк спустился также с своей
лошади, и когда
подошел к воротам, то Кирша, заступя ему дорогу, сказал, улыбаясь...
Провожатые слезли с
лошадей; Юрий и Алексей сделали то же и
подошли вслед за ними
к двум большим липам, под которыми сидел на скамье человек лет тридцати, с курчавой черной бородою и распущенными по плечам волосами.