Неточные совпадения
Тут, конечно, прямо представляется, что в решении молодого человека идти ночью, почти в одиннадцать часов, в дом к совершенно незнакомой ему светской барыне,
поднять ее, может быть, с постели, с тем чтобы
задать ей удивительный по своей обстановке вопрос, заключалось, может быть, гораздо еще больше шансов произвести скандал, чем идти к Федору Павловичу.
Извозчик, хлестнув лошадь, поехал прочь, а дворник впрягся в ноги девицы и, пятясь
задом, поволок ее на тротуар, как мертвую. Я обезумел, побежал и, на мое счастье, на бегу, сам бросил или нечаянно уронил саженный ватерпас, что спасло дворника и меня от крупной неприятности. Ударив его с разбегу, я опрокинул дворника, вскочил на крыльцо, отчаянно задергал ручку звонка; выбежали какие-то дикие люди, я не мог ничего объяснить им и ушел,
подняв ватерпас.
Театр неистово вызывал бенефициантку. Первый ряд встал возле оркестра и,
подняв высоко руки перед занавесом, аплодировал. Только два человека в белых кителях, опершись
задом в барьер оркестра, задрали головы кверху, поворачивая их то вправо, где гудел один бас, то влево, откуда, как из пропасти, бучало: «во… а… ва… а… а». Бучало и заливало все.
В узкой полоске тени лежала лохматая собака с репьями в шерсти и возилась, стараясь спрятать в тень всю себя, но или голова её, или
зад оказывались на солнце. Над нею жадно кружились мухи, а она, ленясь
поднять голову, угрожающе щёлкала зубами, ловя тени мух, мелькавшие на пыльной земле. Правый глаз её был залит бельмом, и, когда солнце освещало его, он казался медным.
— Если они кролики, то ты самый отвратительный из них, потому что ты — помесь кролика и… Сатаны. Ты трус! Это не важно, что ты мошенник, грабитель, лжец и убийца, но ты трус. Я ждал большего, старина. Я ждал, что твой ум
поднимет тебя до величайшего злодейства, но ты самое злодейство превращаешь в какую-то подлейшую филантропию. Ты такой же лакей, как и другие, но прислуживать ты хочешь человеческому
заду: вот вся твоя мудрость!
Бут [Идол.] вырезан из камня из черного, вельми велик; хвост у него через него, руку правую
поднял высоко да простер ее, аки Устенеян, [Юстиниан.] царь цареградский; в левой руке у него копье, а на нем нет ничего; видение у него и
зад обезьянские.
Быдло московское, которому
задали дурману золотыми грамотами, готово
поднять за рога все, что попадется ему навстречу.
Вдруг зашумело что-то вверху;
поднял голову Яков Потапович и видит — коршун громадный из поднебесья круги
задает и прямо на княжну Евпраксию спускается. Выступил вперед Яков Потапович, заслонил собою дорогую спутницу и ждет врага, прямо на него глядючи. Как камень падает коршун сверху к нему на грудь, клювом ударяет в самое сердце, да не успел глубоко острого клюва запустить, как схватил его добрый молодец за самую шею и сжал, что есть силы, правой рукой.
— Эх я, дурень! — вскричал мужик. — Эй, Варюха, я, бишь, и забыл, вот поглядь-кось, поглядь — ишь, какую штуку
поднял я на дороге… погляди… — Сказав это, он выложил на стол платок, стараясь утешить бабу. — Иду по
задам, гляжу, никого нет, а он вот висит на кусте, как словно зацепился…
Гуси трактирщика могли пробраться к огороду
зада́ми, но они теперь были заняты делом, подбирали овес около трактира, мирно разговаривая, и только гусак
поднимал высоко голову, как бы желая посмотреть, не идет ли старуха с палкой; другие гуси могли прийти снизу, но эти теперь паслись далеко за рекой, протянувшись по лугу длинной белой гирляндой.
В нем все закопошилось, заметалось, испуганное ослепительным светом: целая стая маленьких большеголовых «бычков» носилась туда и сюда, поворачиваясь точно по команде; стерляди извивались, прильнув мордой к стеклу, и то поднимались до поверхности воды, то опускались ко дну, точно хотели пройти через прозрачную твердую преграду; черный гладкий угорь зарывался в песок аквария и
поднимал целое облако мути; смешная кургузая каракатица отцепилась от скалы, на которой сидела, и переплывала акварий толчками,
задом наперед, волоча за собой свои длинные щупала.
— Ты по городам ведь больше финтил, — продолжал Петр, — и батькиным денежкам, чай, глаза протер. Как бы старика теперь
поднять, он бы
задал перцу и тебе и приказчику твоему Семену Яковличу. Что, черномазое рыло, водки-то не подносишь? Али не любо, что против шерсти глажу? — обратился он к Семену.
Через мгновенье лошадь Ростова ударила грудью в
зад лошади офицера, чуть не сбила ее с ног, и в то же мгновенье Ростов, сам не зная зачем,
поднял саблю и ударил ею по французу.