Неточные совпадения
— Прекрасная
идея! Может, и все компанию сделают. А не хочешь ли… посущественнее,
перед чаем-то?
Нет, она так сознательно покоряется ему. Правда, глаза ее горят, когда он развивает какую-нибудь
идею или обнажает душу
перед ней; она обливает его лучами взгляда, но всегда видно, за что; иногда сама же она говорит и причину. А в любви заслуга приобретается так слепо, безотчетно, и в этой-то слепоте и безотчетности и лежит счастье. Оскорбляется она, сейчас же видно, за что оскорблена.
Как всегда, у него за время его уединения набралось пропасть мыслей и чувств, которых он не мог
передать окружающим, и теперь он изливал в Степана Аркадьича и поэтическую радость весны, и неудачи и планы хозяйства, и мысли и замечания о книгах, которые он читал, и в особенности
идею своего сочинения, основу которого, хотя он сам не замечал этого, составляла критика всех старых сочинений о хозяйстве.
Образ молодого человека, легкомысленного и развратного, но склонившегося пред истинным благородством, пред высшею
идеей, мелькнул
перед нами чрезвычайно симпатично.
Славянофилы, действительно, преклонялись больше
перед русской «
идеей», чем
перед фактом и силой.
Славянская
идея должна быть осознана
перед лицом грозной опасности германизма.
Совершенно ложна и унизительна часто повторяемая
идея, что
перед Богом человек ничто.
Ныне мы вступаем в новый период русской и всемирной истории, и старые, традиционные
идеи не годны уже для новых мировых задач, которые ставит
перед нами жизнь.
Что искусство, что самая слава
перед этими сладкими бурями! Что все эти дымно-горькие, удушливые газы политических и социальных бурь, где бродят одни
идеи, за которыми жадно гонится молодая толпа, укладывая туда силы, без огня, без трепета нерв? Это головные страсти — игра холодных самолюбий,
идеи без красоты, без палящих наслаждений, без мук… часто не свои, а вычитанные, скопированные!
Основная трудность, которая встала при этом
перед Платоном, состоит в антиномически двойственной природе, трансцендентно-имманентном характере мира
идей.
У Достоевского была очень высокая
идея о человеке, он предстательствовал за человека, за человеческую личность, он
перед Богом будет защищать человека.
Личность должна смириться
перед истиной,
перед действительностью,
перед универсальной
идеей, действующей в мировой истории.
Когда я немного осмотрелся в Петербурге, попадая в самый развал зимнего сезона —
перед Масленицей, я нашел все тот же чиновничий и вивёрский город, но охваченный тогда"акционерной лихорадкой", прокучивающий дворянские"выкупные свидетельства", очень поостывший — сверху — насчет либеральных
идей, с явными признаками того, что"великим реформам"стали давать эадний ход.
Это учреждение (вероятно, оно и до сих пор существует) поддерживало известную нравственную дисциплину;
идею его похулить нельзя, но разбирательства всего больше вертелись около"шкандалов", вопросов"сатисфакции"и подчинения"Комману"; я помню, однако, что несколько имен стояло на так называемом"списке лишенных чести"за неблаговидные поступки, хотя это и не вело к ходатайствам
перед начальством — об исключении, даже и в случаях подозрения в воровстве или мошеннических проделках.
Этот дядя, когда наезжал к нам в отпуск, был всегда очень ласков со мною, давал мне читать книжки, рассказывал про Петербург, про театры, про разные местности России, где стоял, когда служил еще в армейской кавалерии. Разумеется, своих протестующих
идей он не развивал
перед гимназистиком по двенадцатому году; но в нем, питомце светско-придворного корпуса, не было никакой военщины ни в тоне, ни в манерах, ни в нравах.
Его пьесы, вроде «Полусвета» (а впоследствии «
Идей госпожи Обре») надо было еще защищать
перед чопорной светской и буржуазной залой, а также и от нападок слишком узких моралистов из его тогдашних сверстников-рецензентов.
Влияние Огарева на общественные
идеи Герцена все возрастало в этот лондонский период их совместной жизни. То, что в Герцене сидело с молодых лет народнического, — преклонение
перед крестьянской общиной и круговой порукой, — получило при участии Огарева в"Колоколе"характер целой доктрины, и не будь Огарев так дорог своему другу, вряд ли бы тот помещал в своем журнале многое, что появлялось там с согласия и одобрения главного издателя.
— Генерала Жигалова? Гм!.. Сними-ка, Елдырин, с меня пальто… Ужас как жарко! Должно полагать,
перед дождем… Одного только я не понимаю: как она могла тебя укусить? — обращается Очумелов к Хрюкину. — Нешто она достанет до пальца? Она маленькая, а ты ведь вон какой здоровила! Ты, должно быть, расковырял палец гвоздиком, а потом и пришла в твою голову
идея, чтоб соврать. Ты ведь… известный народ! Знаю вас, чертей!
Если б Колумб
перед открытием Америки стал рассказывать свою
идею другим, я убежден, что его бы ужасно долго не поняли.
Я
передал эту
идею Версилову, заметив и прежде, что из всего насущного, к которому Версилов был столь равнодушен, он, однако, всегда как-то особенно интересовался, когда я
передавал ему что-нибудь о встречах моих с Анной Андреевной.
Из истории с Риночкой выходило обратное, что никакая «
идея» не в силах увлечь (по крайней мере меня) до того, чтоб я не остановился вдруг
перед каким-нибудь подавляющим фактом и не пожертвовал ему разом всем тем, что уже годами труда сделал для «
идеи».
Васильев-Рыбак тоже догадался о причинах принятия в труппу Пальм-Швейцарской, и очень обиделся, так как Анны Аркадьевна, за несколько времени
перед тем, наотрез отказала ему в принятии на сцену одной его пасии, пользовавшейся не особенно скромной репутацией, объяснив этот отказ ее служением
идеи чистого искусства.
Можно даже установить следующий парадокс, играющий немалую роль в истории религиозных
идей: свобода воли, вечно стоящая
перед устрашающей необходимостью делать избрание навязанного ей со стороны и сверху, порабощала и угнетала человека; настоящее освобождение человека происходило от благодати, а не от свободы воли; человек свободен, когда ему не нужно выбирать.
Люди слишком часто боятся раскрывать свое сердце из ложных инстинктов, ложных верований и ложных
идей, из ложных страхов
перед обществом, и это закрывает возможность подлинного общения.
Но от греко-римского мира осталась положительная
идея ценности качественного аристократически творческого труда, которая должна быть согласована с библейско-христианской
идеей священно-аскетического значения труда и равенства всех людей
перед Богом.
Мистики всегда возвышались над религиозным утилитаризмом и эвдемонизмом, который проникнут уже вульгаризированной
идеей ада, и мотивы страха
перед адом и гибелью и жажда спасения и блаженства — совсем не мистические мотивы.
Необходимо разоблачать несоединимость христианской
идеи Царства Божия, христианского эсхатологического сознания с идолопоклонством
перед историческими святынями, консервативно-традиционными, авторитарными, монархическими, национальными, семейно-собственническими, как и
перед святынями революционными, демократическими, социалистическими.
Печальное происшествие 14 декабря, которое он своим зорким взглядом провидел в течение десятка лет и старался предупредить, уничтожив в корне «военное вольнодумство», как он называл укоренявшиеся в среду русского войска «
идеи запада», но находя постоянный отпор в своем государе-друге, ученике Лагарпа, сделало то, что люди, резко осуждавшие систему строгостей «графа-солдата», прозрели и открыто перешли на его сторону. Звезда его, таким образом,
перед своим, как мы знаем, случайным закатом, блестела еще ярче.
Николай Павлович с жаром стал
передавать своему другу пережитые им нравственные страдания после получения этого клочка бумаги, мысли, которые теснились в его голове, постепенное, но быстрое возникновение в его мозгу
идеи немедленного самоубийства, как естественного и единственного выхода из его безотрадного существования, без надежды, без будущего.
Кроме того, в доме Зееманов
перед москвичом Хрущевым открылся другой мир: мир отвлеченных
идей, социальных и государственных проектов, долженствовавших, якобы, облагодетельствовать Россию, поставить ее на равную ступень с государствами Западной Европы в государственном отношении. Чад этих громких фраз отуманил молодого корнета, как отуманил многих, мнивших себя благодетелями своей родины и превратившихся вскоре в гнусных преступников…
Целую лекцию сквернословил он
перед нами, как скорбела высшая
идея правды и справедливости, когда она осуществлялась в форме кнута, и как ликует она теперь, когда, с соизволения вышнего начальства, ей предоставлено осуществляться в форме треххвостной плети, с соответствующим угобжением.
Ответ.Трудно. Но буде представится случай пустить в ход обман, коварство и насилие, а в особенности в ночное время, то могут воссиять. В настоящее время эти претенденты главным образом опираются на кокоток, которые и доныне не могут забыть, как весело им жилось при Монтихином управлении. Однако ж республика, по-видимому, уже предусмотрела этот случай и в видах умиротворения кокоток установила такое декольте,
перед которым цепенела даже смелая «наполеоновская
идея».
Основательно, методически, кропотливо, как будто без всякой общей
идеи, он шаг за шагом разбирал
перед нами какую-нибудь Салическую правду, — а в результате
перед слушателями ярко вырисовывался весь быт и весь уклад жизни франков.
Это все — для общего понимания последующего. А теперь прекращаю связный рассказ. Буду в хронологическом порядке
передавать эпизоды так, как они выплывают в памяти, и не хочу разжижать их водою для того, чтобы дать связное повествование. Мне нравится, что говорит Сен-Симон: «То здание наилучшее, на которое затрачено всего менее цемента. Та машина наиболее совершенна, в которой меньше всего спаек. Та работа наиболее ценна, в которой меньше всего фраз, предназначенных исключительно для связи
идей между собою».
Он не лжет, не обдает бешеной слюною; но оставьте в стороне зверообразные формы, составляющие принадлежность ликующей публицистики, — и вы очутитесь
перед тем же отсутствием общей руководящей
идеи,
перед тою же бессвязностью, с тем лишь различием, что здесь уверенность заменяется бессилием, а ясность речей — недоговоренностью.
Вот остановились
перед зеркалом. В этот момент я видел только ее глаза. Мне пришла
идея: ведь человек устроен так же дико, как эти вот нелепые «квартиры», — человеческие головы непрозрачны, и только крошечные окна внутри: глаза. Она как будто угадала — обернулась. «Ну, вот мои глаза. Ну?» (Это, конечно, молча.)
Перед ним было только настоящее в форме наглухо запертой тюрьмы, в которой бесследно потонула и
идея пространства, и
идея времени.
Но странное и чудесное дело: утратив всякую веру в бывшее счастье, назвав его сказкой, они до того захотели быть невинными и счастливыми вновь, опять, что пали
перед желаниями сердца своего, как дети, обоготворили это желание, настроили храмов и стали молиться своей же
идее, своему же «желанию», в то же время вполне веруя в неисполнимость и неосуществимость его, но со слезами обожая и поклоняясь ему.
— Но вот он видит девушку, которая умеет говорить, может спрашивать, и всегда в ее вопросах он чувствует, рядом с наивным удивлением
перед его
идеями, нескрываемое недоверие к нему, а часто — страх и даже отвращение.
Иногда я иду даже далее
идеи простого равенства
перед драньем и формулирую свою мысль так: уж если не драть одного, то не будет ли еще подходящее не драть никого?
— Никогда! Но, друг мой, неужели ж я буду наконец так счастлив? — вскричал дядя, бросаясь ко мне на шею. — И как это она полюбила меня, и за что? за что? Кажется, во мне нет ничего такого… Я старик
перед нею: вот уж не ожидал-то! ангел мой, ангел!.. Слушай, Сережа, давеча ты спрашивал, не влюблен ли я в нее: имел ты какую-нибудь
идею?
— Пришла мне… хе-хе…
идея перед вашим приходом.
Ему казалось, что он виноват
перед своею жизнью, которую испортил,
перед миром высоких
идей, знаний и труда, и этот чудесный мир представлялся ему возможным и существующим не здесь, на берегу, где бродят голодные турки и ленивые абхазцы, а там, на севере, где опера, театры, газеты и все виды умственного труда.
Истина не нужна была ему, и он не искал ее, его совесть, околдованная пороком и ложью, спала или молчала; он, как чужой или нанятый с другой планеты, но участвовал в общей жизни людей, был равнодушен к их страданиям,
идеям, религиям, знаниям, исканиям, борьбе, он не сказал людям ни одного доброго слова, не написал ни одной полезной, непошлой строчки, не сделал людям ни на один грош, а только ел их хлеб, пил их вино, увозил их жен, жил их мыслями и, чтобы оправдать свою презренную, паразитную жизнь
перед ними и самим собой, всегда старался придавать себе такой вид, как будто он выше и лучше их.
В какой-то повести Достоевского старик топчет ногами портрет своей любимой дочери, потому что он
перед нею не прав, а вы гадко и пошловато посмеиваетесь над
идеями добра и правды, потому что уже не в силах вернуться к ним.
Совершенно другой смысл имеет другое выражение, которое выставляют за тожественное с первым: «прекрасное есть единство
идеи и образа, полное слияние
идеи с образом»; это выражение говорит о действительно существенном признаке — только не
идеи прекрасного вообще, а того, что называется «мастерским произведением», или художественным произведением искусства: прекрасно будет произведение искусства действительно только тогда, когда художник
передал в произведении своем все то, что хотел
передать.
Здесь же считаю не излишним заметить, что в определении красоты как единства
идеи и образа, — в этом определении, имеющем в виду не прекрасное живой природы, а прекрасные произведения искусств, уже скрывается зародыш или результат того направления, по которому эстетика обыкновенно отдает предпочтение прекрасному в искусстве
перед прекрасным в живой действительности.
Сюда, во-первых, принадлежат различные житейские стремления и потребности художника, не позволяющие ему быть только художником и более ничем; во-вторых, его умственные и нравственные взгляды, также не позволяющие ему думать при исполнении исключительно только о красоте; в-третьих, накоиец,
идея художественного создания является у художника обыкновенно не вследствие одного только стремления создать прекрасное: поэт, достойный своего имени, обыкновенно хочет в своем произведении
передать нам свои мысли, свои взгляды, свои чувства, а не исключительно только созданную им красоту.
Я не буду говорить о том, что основные понятия, из которых выводится у Гегеля определение прекрасного], теперь уже признаны не выдерживающими критики; не буду говорить и о том, что прекрасное [у Гегеля] является только «призраком», проистекающим от непроницательности взгляда, не просветленного философским мышлением,
перед которым исчезает кажущаяся полнота проявления
идеи в отдельном предмете, так что [по системе Гегеля] чем выше развито мышление, тем более исчезает
перед ним прекрасное, и, наконец, для вполне развитого мышления есть только истинное, а прекрасного нет; не буду опровергать этого фактом, что на самом деле развитие мышления в человеке нисколько не разрушает в нем эстетического чувства: все это уже было высказано много раз.
Наступает молчание. Катя поправляет прическу, надевает шляпу, потом комкает письма и сует их в сумочку — и все это молча и не спеша. Лицо, грудь и перчатки у нее мокры от слез, но выражение лица уже сухо, сурово… Я гляжу на нее, и мне стыдно, что я счастливее ее. Отсутствие того, что товарищи-философы называют общей
идеей, я заметил в себе только незадолго
перед смертью, на закате своих дней, а ведь душа этой бедняжки не знала и не будет знать приюта всю жизнь, всю жизнь!