Неточные совпадения
— Нельзя
сказать, чтоб они были кротки, — заметил
пастор, — здесь жили католические миссионеры: жители преследовали их, и недавно еще они… поколотили одного миссионера, некатолического…
Я им это поставил в большую заслугу.
Пастор непременно испортил бы все,
сказал бы глупую проповедь и с своим чинным благочестием похож был бы на муху в стакане с вином, которую непременно надобно вынуть, чтоб пить с удовольствием.
— Прощай! —
сказал пастор, отдавая капралу сына. — Будь честен и люби мать.
— Теперь хорошо, —
сказал пастор, поддерживаемый веревкой. — Теперь подайте мне сына.
Пастор взял сына на руки, прижал его к своей груди и, обернув дитя задом к выступившим из полувзвода вперед десяти гренадерам,
сказал...
Давидовой корове бог послал теленка,
Ах, теленка!
А на другой год она принесла другого теленка.
Ах, другого!
А на третий год принесла третьего теленка,
Ах, третьего!
Когда принесла трех телят, то
пастор узнал об этом,
Ах, узнал!
И
сказал Давиду: ты, Давид, забыл своего
пастора,
Ах, забыл!
И за это увел к себе самого большого теленка,
Ах, самого большого!
А Давид остался только с двумя телятами,
Ах, с двумя!
Верить этому утверждению Ницше решительно невозможно. Уж из биографии его мы знаем, что в детстве он был глубоко религиозен; товарищи даже прозвали его «маленьким
пастором». Но если бы мы даже не знали этого, сами произведения Ницше
сказали бы нам, каким колоссальным «событием» была для Ницше потеря веры в бога. Стоит только вспомнить знаменитое место из «Веселой науки». Сумасшедший бегает с фонарем средь бела дня и кричит...
— Вот в первый раз приход хочет быть умнее своего
пастора! Я не глупее других; знаю, что делаю, —
сказал он с сердцем и, сидя на своем коньке, решил: быть брачному торжеству непременно через двадцать дней. Никакие обстоятельства не должны были этому помешать. — Только с тем уговором, — прибавил он, — чтобы цейгмейстер вступил в службу к Великому Алексеевичу, в случае осады русскими мариенбургского замка и, паче чаяния, сдачи оного неприятелю. — Обещано…
— Милая Луиза! —
сказала со слезами на глазах и в некотором смущении бывшая воспитанница
пастора Глика. — Не бойся!.. обними же меня скорей, скорей, милый друг!
— Беда еще не велика! —
сказал Вульф, подавая руку
пастору в знак примирения. — Но ваш гнев почитаю истинным для себя несчастьем, тем большим, что я его заслуживаю. Мне представилась только важность бумаги, положенной мною во вьюк, — примолвил он вполголоса, отведя Глика в сторону. — Если б вы знали, какие последствия может навлечь за собою открытие тайны, в ней похороненной! Честь моя, обеспечение Мариенбурга, слава шведского имени заключаются в ней. После этого судите, мой добрый господин
пастор…
— Мое повествование, — так начал цейгмейстер, возвратясь в кабинет
пастора, — будет продолжением того, которым пугал нас Фриц, когда мы подъезжали к Долине мертвецов. Вы помните, что я дал слово на возвратном пути свесть знакомство с тамошними духами. Я и исполнил его. Да, господин
пастор, побывал и я в когтях у сатаны. Вы смеетесь и, может быть, думаете, что я подвожу мины под мужество моей бесстрашной сестрицы. Право, нет. Если хоть одно красное словцо
скажу, так я не артиллерист, не швед! Довольны ли вы?
— Госпожа баронесса! — произнес важно
пастор. — Его величество, всемилостивейший наш государь, Петр Алексеевич, приказал вам
сказать, что он принял на себя должность свата господина Траутфеттера, и сверх того повелел мне отдать вручаемую вам при сем цидулку.
Что происходило в это время с самим Аполлоном? Подойдя к
пастору Глику и успев пробежать глазами первый листок чудесной тетради, он, видимо, обомлел, начал оглядываться, пересмотрел еще раз тетрадь, ощупал ее, ощупал себе голову и
сказал с сердцем...
— Это проект адреса королю о возвращении прав лифляндскому рыцарству и земству, —
сказал кто-то, прочтя из-за плеч
пастора заглавие спорного сочинения.
— Поэтому и рассказ ваш выдумка? —
сказала прекрасная слушательница, стыдясь минутного своего испуга. — А где слово шведа? — прибавил
пастор.
— Э, э, любезный! где ж у вас, позвольте
сказать, Минерва? — говорил
пастор, заглядывая беспрестанно в бумагу, перед ним лежавшую, перемешивая суетливо свой разговор на немецком обрывками русской речи и ударяя рукою по столу.
— Как мне нравится этот язык! —
сказала девица Рабе. — Попрошу господина
пастора, чтобы он выучил меня ему.
— Стыдно, Вульф! где у вас Минерва? —
сказал пастор, с неудовольствием качая головою. — Чем терзать бедного служителя баронессы Зегевольд, который не обязан сторожить вашего Буцефала [Буцефал — дикий конь, укрощенный Александром Македонским и служивший ему. Вообще — необъезженная норовистая лошадь.], не лучше ли поискать его? Пожалуй, вы и меня возьмете скоро в свою команду и заставите караулить целую шведскую кавалерию! Я требую, чтобы вы сию минуту отпустили Фрица, или мы навеки расстаемся.
— Полно, полно, дети! —
сказал ласковым голосом
пастор, которому Фриц помогал вылезть из экипажа. — Шутка пусть останется шуткой. Скорей мировую! аминь!
Здесь
пастор вынул из бокового кармана тетрадь в золотой обложке и хотел было почерпнуть в ней свидетельство доводам своим; но генерал, махнув повелительно рукою,
сказал...
— Мы, изменники, в дела ваши, в дела верных, нелицемерных сынов отечества, не мешаемся! —
сказал пастор, стараясь удерживать свой гнев при виде уступаемой ему спорной земли. — Мы, вот изволите знать, бредим иногда от старости; нами, прости господи, обладает иногда нечистый дух. (Тут
пастор плюнул.) Несмотря на это, мы думаем о делах своих заранее. Грете! Грете!
— Выдача клевретам Карла Двенадцатого личности врага есть, конечно, приобретение благодарности его величества и громкого имени. Благодарность, громкое имя… опять
скажу, пустые имена, кимвальный звон! Нам с тобою надобны деньги, деньги и деньги, мне чрез них наслаждения вещественные. Чем долее наслаждаться, тем лучше; а там мир хоть травой зарасти. Что ж
пасторы говорят о душе… ха-ха-ха! (В это время послышался крик совы в замке.) Что это захохотало в другой комнате?
— У немцев, у англичан, им… там… на все… есть инструмент!
Пастор — это человек, это член общества, а у нас? Я вас спрашиваю, вы священник, ну,
скажите сами, пожалуйста: разве может иметь влияние учитель, стоящий умственно ниже ученика своего?
Пастор поставил уже ногу на подножку экипажа, чтобы сесть в него; но, подумав, что баронесса чертит, может быть, план защищения Гельмета, приложил палец ко лбу, спустил ногу и воротился назад, чтобы подать дипломатке свои советы. Но так как она не приняла его и приказала ему
сказать, что умеет обойтись без советников, то Глик решился отмстить ей немедленным отъездом.
Здесь
пастор отдохнул немного, потом, обратившись к своей спутнице, не смевшей
сказать ни слова в защиту того или другого, ибо, по-видимому, уже между ними не было слова на мир, снова продолжал...
Пастор придвинул к себе стул, взглянул сухо и сурово на Вульфа и хотел с ним раскланяться; но этот подошел к нему, взял его за руку, дружески пожал ее еще раз и
сказал...
— Что
скажет наша Кете? — улыбаясь, спросил
пастор свою соседку.
— Что правда, то правда! —
сказал пастор. — Подобное происшествие действительно записано в старинной метрической книге рингенского прихода. Мой собрат, — продолжал он усмехаясь, — управлявший тамошней паствой, лет близ ста тому назад, много чудесностей поместил в этой книге; между прочими и сказание Фрица в ней отыскать можно. Но я не знал, что долина, к которой подвигаемся, имеет с ней такие близкие сношения.
— Следственно, вы признаете, милостивые государи, что адрес, мною… — мог только
сказать пастор, как перебил его речь стоявший возле него дворянин, у которого редукциею отнята была большая часть имения.
— Ваша правда, господин
пастор! —
сказал офицер. — Ваша правда! А вот беда, как нагрянут сюда в ужасной плоти и образе русские варвары, которые бродят по соседству.
— Нет, —
сказал мне
пастор, с которым я вступил в разговор при его выходе из кирки: — нет, они этого еще не делали, и им пока не в чем раскаиваться. Но мои прихожане живут в тесном соседстве и в беспрестанном общении с русскими, у которых это делается, — я видел вред такого ужасного поведения со стороны русских родителей и счел долгом предупредить своих слушателей, чтобы они не научились следовать примеру своих русских соседей. Мои прихожане плакали от сожаления к чужим детям.
Так
сказал итальянец. Но бывший тут протестантский
пастор, побледнев, отвечал католическому миссионеру...