Неточные совпадения
И
ощутил Андрий
в своей
душе благоговейную боязнь и стал неподвижен перед нею.
Но Калитин и Мокеев ушли со двора. Самгин пошел
в дом,
ощущая противный запах и тянущий приступ тошноты. Расстояние от сарая до столовой невероятно увеличилось; раньше чем он прошел этот путь, он успел вспомнить Митрофанова
в трактире,
в день похода рабочих
в Кремль, к памятнику царя; крестясь мелкими крестиками, человек «здравого смысла» горячо шептал: «Я — готов, всей
душой! Честное слово: обманывал из любви и преданности».
Что же это, думаю,
ощущаю я
в душе моей как бы нечто позорное и низкое?
В семь часов вечера Иван Федорович вошел
в вагон и полетел
в Москву. «Прочь все прежнее, кончено с прежним миром навеки, и чтобы не было из него ни вести, ни отзыва;
в новый мир,
в новые места, и без оглядки!» Но вместо восторга на
душу его сошел вдруг такой мрак, а
в сердце заныла такая скорбь, какой никогда он не
ощущал прежде во всю свою жизнь. Он продумал всю ночь; вагон летел, и только на рассвете, уже въезжая
в Москву, он вдруг как бы очнулся.
Все время, как он говорил это, глядел я ему прямо
в лицо и вдруг
ощутил к нему сильнейшую доверенность, а кроме того, и необычайное и с моей стороны любопытство, ибо почувствовал, что есть у него
в душе какая-то своя особая тайна.
Это были почти болезненные случаи: развратнейший и
в сладострастии своем часто жестокий, как злое насекомое, Федор Павлович вдруг
ощущал в себе иной раз, пьяными минутами, духовный страх и нравственное сотрясение, почти, так сказать, даже физически отзывавшееся
в душе его.
Обретая себя
в Церкви и сливаясь с нею, человек, без различия своего индивидуального пола, находит себя
в женственной стихии своей
души и
ощущает себя «телом Христовым».
И не сходное ли пробуждение
души от тяжелого сна небытия или полубытия совершается с каждым, если он встречает на своем пути истинного «друга», своего Сократа, и
в нем или через него внезапно увидит себя,
ощутив свое «рабское» состояние!
Я отдал себя всего тихой игре случайности, набегавшим впечатлениям: неторопливо сменяясь, протекали они по
душе и оставили
в ней, наконец, одно общее чувство,
в котором слилось все, что я видел,
ощутил, слышал
в эти три дня, — все: тонкий запах смолы по лесам, крик и стук дятлов, немолчная болтовня светлых ручейков с пестрыми форелями на песчаном дне, не слишком смелые очертания гор, хмурые скалы, чистенькие деревеньки с почтенными старыми церквами и деревьями, аисты
в лугах, уютные мельницы с проворно вертящимися колесами, радушные лица поселян, их синие камзолы и серые чулки, скрипучие, медлительные возы, запряженные жирными лошадьми, а иногда коровами, молодые длинноволосые странники по чистым дорогам, обсаженным яблонями и грушами…
Но тогда я отчетливо видел все эти звезды, различал их переменные цвета и, главное,
ощутил взволнованной детской
душой глубину этой бездны и бесконечное число ее живых огней, уходящих
в неведомую, таинственную синюю даль…
Все, что вы
ощутили и видели есть иероглифы таинственной существенности: повязка на очах, темная храмина, умственные углубления, ударение кольцом, пути с востока на запад, шествие по изображению храма Соломонова — все это есть не что иное, как разительные черты того, что может возбудить
в душе вашей мысли о ничтожности мира, возбудить желание к отысканию истины: ищите и обрящете; толкните и отверзится.
Да, он никогда об этом не думал. Ее близость доставляла ему наслаждение, но до вчерашнего дня он не сознавал этого, как мы не
ощущаем воздуха, которым дышим. Эти простые слова упали вчера
в его
душу, как падает с высоты камень на зеркальную поверхность воды: еще за минуту она была ровна и спокойно отражала свет солнца и синее небо… Один удар, — и она всколебалась до самого дна.
У Юлии Михайловны, по старому счету, было двести
душ, и, кроме того, с ней являлась большая протекция. С другой стороны, фон Лембке был красив, а ей уже за сорок. Замечательно, что он мало-помалу влюбился
в нее и
в самом деле, по мере того как всё более и более
ощущал себя женихом.
В день свадьбы утром послал ей стихи. Ей всё это очень нравилось, даже стихи: сорок лет не шутка. Вскорости он получил известный чин и известный орден, а затем назначен был
в нашу губернию.
— Я начал
ощущать отвращение к жизни, которую вел до сих пор, — снова заговорил граф Вельский. — За мою бытность
в Отрадном я понял, что только любовь, чистая, святая любовь может обуздать и исправить меня. Я увидел вас, Ольга Ивановна, и
в чистом зеркале вашей
души передо мною отразилось все мое нравственное безобразие!
Адское сомнение вдруг исчезло из
души Степана Сидоровича, когда он
ощутил в своих руках мягкую и шелковистую головку сына.
Кто испытывал приятное ощущение входить начальническим образом на лестницы присутственных мест, тот поймет, конечно, что решительно надобно быть человеком с самыми тупыми нервами, чтоб не испытать
в эта минуты какого-то гордого сознания собственного достоинства; но герой мой, кажется, не
ощущал этого — так, видно, было много на
душе его тяжелых и мрачных мыслей. Он шел, потупя голову и стараясь только не отстать от своего начальника.
Проговорив это, очарованный странник как бы вновь
ощутил на себе наитие вещательного духа и впал
в тихую сосредоточенность, которой никто из собеседников не позволил себе прервать ни одним новым вопросом. Да и о чем было его еще больше расспрашивать? повествования своего минувшего он исповедал со всею откровенностью своей простой
души, а провещания его остаются до времени
в руке сокрывающего судьбы свои от умных и разумных и только иногда открывающего их младенцам.
Чем бы ни казался ей порою Хвалынцев, она понимала, чувствовала и, так сказать, со всею внутреннею осязательностью
души ощущала, что все-таки любит, и любит не переставая, не умаляясь
в своем, Бог весть почему, глубоком и сильном чувстве.
Что ему до всего этого, когда он внутренне переживает одну из лучших неаполитанских ночей, когда какое-то давно неизведанное спокойствие
ощущает его мятежная
душа, когда грезы одна другой обольстительнее, подобно легкому зефиру, проносятся
в его голове, когда сердце хотя и бьется учащенно, но ровными ударами, без перебоев.
Он рисовал мне картину бедствий и отчаяния семейств тех, кого губил Висленев, и эта картина во всем ее ужасе огненными чертами напечатлелась
в душе моей; сердце мое преисполнилось сжимающей жалостью, какой я никогда ни к кому не
ощущала до этой минуты, жалостью, пред которою я сама и собственная жизнь моя не стоили
в моих глазах никакого внимания, и жажда дела, жажда спасения этих людей заклокотала
в душе моей с такою силой, что я целые сутки не могла иметь никаких других дум, кроме одной: спасти людей ради их самих, ради тех, кому они дороги, и ради его, совесть которого когда-нибудь будет пробуждена к тяжелому ответу.
А он стоял неподвижно, он окружал своими крепкими объятиями эту молодую, отдавшуюся ему жизнь, он
ощущал на груди это новое, бесконечно дорогое бремя; чувство умиления, чувство благодарности неизъяснимой разбило
в прах его твердую
душу, и никогда еще не изведанные слезы навернулись на его глаза…
Джемма не скучала и даже, по-видимому,
ощущала удовольствие; но прежней Джеммы Санин
в ней не узнавал: не то чтобы тень на нее набежала — никогда ее красота не была лучезарней, — но
душа ее ушла
в себя, внутрь.
И
в душе он все это
ощущал, что как бы не партия его исключила, а он, со скорбью и горечью, исключил из своего сердца не оценившую его партию.
Вместо Гаврика ему ставила самовар и носила обед кухарка домохозяина, женщина угрюмая, худая, с красным лицом. Глаза у неё были бесцветные, неподвижные. Иногда, взглянув на нее, Лунёв
ощущал где-то
в глубине
души возмущение...
Кроме того, что
в тепле, среди яркого солнца, когда слышишь и
ощущаешь всей
душою, всем существом своим воскресающую вокруг себя с необъятной силой природу, еще тяжеле становится запертая тюрьма, конвой и чужая воля; кроме того,
в это весеннее время по Сибири и по всей России с первым жаворонком начинается бродяжество: бегут божьи люди из острогов и спасаются
в лесах.
«Тополь знал, что умирает», «черемуха почуяла, что ей не жить». У Толстого это не поэтические образы, не вкладывание
в неодушевленные предметы человеческих чувств, как делают баснописцы. Пусть не
в тех формах, как человек, — но все же тополь и черемуха действительно знают что-то и чувствуют. Эту тайную их жизнь Толстой живо
ощущает душою, и жизнь эта роднит дерево с человеком.
человек мужественно и стойко принимает свой жребий, поднимается
душою как бы выше себя и сливается
душою с велениями неизбежности. Он как бы
ощущает тот таинственный ритм, которым полна мировая жизнь,
в ощущении которого нестрашными становятся опасности и ужасы личного бытия. Ярко и полно выражает это ощущение великий Архилох...
Ты видишь, как приветливо над нами
Огнями звезд горят ночные небеса?
Не зеркало ль моим глазам твои глаза?
Не все ли это рвется и теснится
И
в голову, и
в сердце, милый друг,
И
в тайне вечной движется, стремится
Невидимо и видимо вокруг?
Пусть этим всем исполнится твой дух,
И если
ощутишь ты
в чувстве том глубоком
Блаженство, — о! тогда его ты назови
Как хочешь: пламенем любви,
Душою, счастьем, жизнью, богом, —
Для этого названья нет:
Все — чувство. Имя — звук и дым…
Человек полюбил. И
в смятении он
ощущает, как на него надвигается какая-то огромная, грозно-радостная тайна. И радостный ужас встает ей навстречу из
души человека.
Но лица этих людей Фома видел, как сквозь туман, и слова их не задевали его сердца.
В нем, из глубины его
души, росло какое-то большое, горькое чувство; он следил за его ростом и хотя еще не понимал его, но уже
ощущал что-то тоскливое, что-то унизительное…
Никогда я так ясно не
ощущал, что
душа моя бессмертна, и
в то же время никогда с такою определенностью не сознавал, до какой степени может быть беспомощною, бессильною моя бессмертная
душа!
По целым вечерам Зайончек рассказывал расстроенному Долинскому самые картинные образцы таинственного общения замогильного мира с миром живущим и довел его больную
душу до самого высокого мистического настроения. Долинский считал себя первым грешником
в мире и незаметно начинал
ощущать себя
в таком близком общении с таинственными существами иного мира,
в каком высказывал себя сам Зайончек.
В этом изливалась поэтически восторженная
душа старика, много лет живущего, не зная других радостей, кроме тех, которые
ощущают люди, делая посильное добро ближнему.
— Ты что ж это как озоруешь? — спросил отец, но Илья, не ответив, только голову склонил набок, и Артамонову показалось, что сын дразнит его, снова напоминая о том, что он хотел забыть. Странно было
ощущать, как много места
в душе занимает этот маленький человек.
Припоминая бурные дни жизни на ярмарке, Пётр Артамонов
ощущал жуткое недоумение, почти страх; не верилось, что всё, что воскрешала память, он видел наяву и сам кипел
в огромном, каменном котле, полном грохота, рёва музыки, песен, криков, пьяного восторга и сокрушающего
душу тоскливого воя безумных людей.
Трещина между мною и моими товарищами залегала все глубже. Прежде я ценил
в Крестовоздвиженском его прямоту, грубую непосредственность и какое-то непосредственное чутье правды. Мне казалось, что он чаще других и скорее меня находит направление,
в котором лежит истина, не умея доказать ее. Поэтому его последняя фраза, сказанная с грубой и взволнованной экспрессией, залегла все-таки у меня
в душе… Скептицизм?.. Разве то, что теперь во мне, скептицизм? Но я не сомневаюсь, я так
ощущаю.
Может быть, не
в этих словах было подумано, но именно эта мысль вспыхнула
в мозгу, именно
в тот печальный вечер я впервые
ощутил усталость
души, едкую плесень
в сердце. С этого часа я стал чувствовать себя хуже, начал смотреть на себя самого как-то со стороны, холодно, чужими и враждебными глазами.
Его дух был бодр, но плоть оказывалась немощна: от душевных страданий он начал чувствовать чисто физическую боль, стал
ощущать незнакомое ему до сих пор расслабление во всем организме и чувство страха, что решимость дойти до намеченной им цели — а эта цель все более и более приближалась — вдруг покинет его
в последний, решительный момент, стало закрадываться
в его
душу.
Агишин.
В эту поездку я убедился, что у меня на
душе что-то неладно! Поверите ли, я
в первый раз
в жизни мучительно
ощутил чье-то отсутствие и страдал! Чувство странное, тревожное… Передо мной носился, меня преследовал женский образ; он занял мой мозг, всю мою
душу!..
Он мне казался умен и прекрасен: чуя
в нем биение пульса, присущее художественной натуре, я
ощутил в своей
душе ближайшее родство с ним — родство и согласие, каких не
ощущал до сих пор ни с кем, не исключая maman, Христи и профессора Альтанского.
Почему же
в таком случае так ясно и так жутко
душа ощущает невидимое присутствие кого-то, — каких-то смутных, бесформенных существ, перед которыми мы так слабы и беспомощны?
Ему доставляло странное, очень смутное для него самого наслаждение проникнуть
в тайные, недопускаемые комнаты человеческой
души, увидеть скрытые, иногда мелочные, иногда позорные, чаще смешные, чем трогательные, пружины внешних действий — так сказать, подержать
в руках живое, горячее человеческое сердце и
ощутить его биение.
— Вот видите… И с моей точки зрения ваше понятие о простоте будет грубо. Но оставим это… Скажите — представляя себе жизнь только механизмом, вырабатывающим всё — и
в том числе идеи, — неужели вы не
ощущаете внутреннего холода и нет
в душе у вас ни капли сожаления о всём таинственном и чарующе красивом, что низводится вами до простого химизма, до перемещения частиц материи?
Он вопросительно прислушивался к своим словам и недоумевал: бывало, говоря и думая о свободе, он
ощущал в груди что-то особенное, какие-то неясные, но сладкие надежды будило это слово, а теперь оно отдавалось
в душе бесцветным, слабым эхом, и, ничего не задевая
в ней, исчезало.
В сердце всё более тревожно колебалось беспокойное чувство, вызывая неожиданные мысли, раскачивая его из стороны
в сторону, точно маятник, — он всё яснее
ощущал, что земля стала нетверда под ногами у него и
в душе будто осенний ветер ходил, покрывая её время от времени скучной, мелкой рябью.
Но когда я уже сидел
в вагоне, набитом людьми, я
ощутил такое щемящее
душу одиночество, такую тоску, что, кажется, отдал бы все на свете, чтоб хоть несколько минут провести с кем-нибудь из близких.
Конечно, я болен. Слишком много всего пришлось пережить за этот год. Истрепались нервы, закачались настроения,
душа наполнилась дрожащею серою мутью. Но этому я рад. Именно текучая изменчивость настроений и открыла мне моего Хозяина. Как беспокойный клещ, он ворочается
в душе, ползает, то там вопьется, то здесь, — и его все время
ощущаешь. А кругом ходят люди. Хозяева-клещи впились
в них неподвижною, мертвою хваткою, а люди их не замечают; уверенно ходят — и думают, что сами они себе причина.
Сладкое, зовущее чувство зазвучало восторгом
в душе моей: родная сила света, того же, который родил меня, отозвалась
в моем сердце и воскресила его, и я
ощутил жизнь, прежнюю жизнь,
в первый раз после моей могилы.
Бодрости еще очень мало
в душе Вадима Петровича. Всего больше удручает его постоянное лежанье.
В груди он тоже стал
ощущать боль и смертельно боится, что у него не ревматизм, а подагра, которая подбирается к сердцу, — и тогда конец.
Ничто! — но Ты во мне сияешь
Величеством Твоих доброт;
Во мне Себя изображаешь,
Как солнце
в малой капле вод.
Ничто! — но жизнь я
ощущаю,
Несытым некаким летаю
Всегда пареньем
в высоты.
Тебя
душа моя быть чает,
Вникает, мыслит, рассуждает:
Я есмь — конечно, есь и Ты.