С плеч упало тяжелое бремя,
Написал я четыре главы.
«Почему же не новое время,
А недавнее выбрали вы? —
Замечает читатель, живущий
Где-нибудь в захолустной дали. —
Сцены,
очерки жизни текущей
Мы бы с большей охотой прочли.
Ваши книги расходятся худо!
А зачем же вчерашнее блюдо,
Вместо свежего, ставить на стол?
Чем в прошедшем упорно копаться,
Не гораздо ли лучше касаться
Новых язв, народившихся зол...
Неточные совпадения
Я все время поминал вас, мой задумчивый артист: войдешь, бывало, утром к вам в мастерскую, откроешь вас где-нибудь за рамками, перед полотном, подкрадешься так, что вы, углубившись в вашу творческую мечту, не заметите, и смотришь, как вы набрасываете
очерк, сначала легкий, бледный, туманный; все мешается в одном свете: деревья с водой, земля с небом… Придешь потом через несколько дней — и эти бледные
очерки обратились уже в определительные образы: берега дышат
жизнью, все ярко и ясно…
Это был первый такой
очерк из рабочей
жизни в русской печати.
А разве не радость это: в 1886 году я напечатал большой фельетон «Обреченные» (
очерк из
жизни рабочих на белильных заводах), где в 1873 году я прожил зиму простым рабочим-кубовщиком.
В 1885 году, когда я уже занял место в литературе, в «Русских ведомостях» я поместил
очерк из
жизни рабочих «Обреченные».
И много-много и в газетах, и в спортивных журналах я писал о степях, — даже один
очерк степной
жизни попал в хрестоматию…
Но писать правду было очень рискованно, о себе писать прямо-таки опасно, и я мои переживания изложил в форме беллетристики — «Обреченные», рассказ из
жизни рабочих. Начал на пароходе, а кончил у себя в нумеришке, в Нижнем на ярмарке, и послал отцу с наказом никому его не показывать. И понял отец, что Луговский — его «блудный сын», и написал он это мне. В 1882 году, прогостив рождественские праздники в родительском доме, я взял у него этот
очерк и целиком напечатал его в «Русских ведомостях» в 1885 году.
В его «Зоологических
очерках» природа жила такой яркой красивой
жизнью, и, кроме того… он сменял микроскоп на ружье республиканского милиционера.
В
очерках литературы, науки, законодательства, администрации — перечисляются заглавия книг, названия разных властей и должностей, главы судебников и т. п., без всякой даже попытки заглянуть в самую
жизнь народа, с которым имели дело эти власти, книги и судебники.
Сказания русского народа, т. 1, кн. 2, — «
Очерки семейной
жизни».
Уже из этого бледного
очерка видно, как много тут
жизни и поэзии самой свежей и благоуханной.
Но все это так и остается только в
очерке натуры лица, а в
жизнь не переносится; предполагается: возможным, но в действительности не совершается.
Мы обещали
очерк деревенской
жизни старинных помещиков, а говорили об их отношениях к крестьянам и крепостной прислуге.
— Из
очерка этих отношений мы всё еще не составляем себе определенного понятия о том, как именно проходила домашняя
жизнь наших предков-помещиков, чем они занимались в деревне, вообще как проводили свое время.
Но его исторические романы страждут анахронизмом; в них также нет общности, нет идеи, воодушевляющей все сочинение и проведенной во всех частях ее: это ряд отдельных
очерков, но это не картина народной
жизни, не стройное поэтическое целое, восстановляющее перед нами целую минувшую эпоху.
Главным поводом для выражения идей апофатического богословия у св. Григория Нисского является полемика его с рационалистическим гностицизмом Евномия, которую он продолжал после смерти своего друга, св. Василия Великого [Общефилософскую характеристику этого спора, см. в моем
очерке «Смысл учения св. Григория Нисского об именах Божиих» (Запросы
Жизни.
И. П. Надаров дал много сведений по географии края и написал
очерки из
жизни уссурийских манз.
Здесь я брал уроки английского языка у одной из княжон, читал с ней Шекспира и Гейне, музицировал с другими сестрами, ставил пьесы, играл в них как главный режиссер и актер, читал свои критические этюды, отдельные акты моих пьес и
очерки казанской
жизни, вошедшие потом в роман"В путь-дорогу".
К тому времени он приготовил целую книгу своих
очерков столичной
жизни"Запахи Парижа", где излил весь свой темперамент обличителя и памфлетиста.
Мы — гимназисты, жадные до чтения журналов, — приписывали Михайлову и ряд очень бойких
очерков бытовой
жизни на Нижегородской ярмарке в журнале"Москвитянин".
С"рутенистами"Уваров держался как бывший бурш, ходил на их вечеринки, со всеми, даже с юными"фуксами", был на"ты"и смотрел на их
жизнь с особой точки зрения, так сказать, символической. Он находил такую
жизнь"лихой"и, участвуя в их литературных сходках, читал там свои стихи и
очерки, написанные чрезвычайно странным, смешанным языком, который в него глубоко въелся.
Но в этот же трехлетний период я сделался и публицистом студенческой
жизни, летописцем конфликта"Рутении"с немецким «Комманом». Мои
очерки и воззвания разосланы были в другие университеты; составил я и сообщение для архилиберального тогда «Русского вестника». Катков и Леонтьев сочувственно отнеслись к нашей «истории»; но затруднились напечатать мою статью.
Он был послан в округ (как тогда делалось с лучшими ученическими сочинениями), и профессор Булич написал рецензию, где мне сильно досталось, а два
очерка из деревенской
жизни — «Дурачок» и «Дурочка» ученика В.Ешевского (брата покойного профессора Московского университета, которого я уже не застал в гимназии) — сильно похвалил, находя в них достоинства во вкусе тогдашних повестей Григоровича.
Вне беллетристики я писал с первых же месяцев своего издательства критические статьи, публицистические этюды, а потом театральные рецензии и
очерки бытовой
жизни ("Нижний во время ярмарки") и многое другое.
Помяловский заинтересовал меня, когда я еще доучивался в Дерпте, своими повестями"Мещанское счастье"и"Молотов". Его"
Очерки бурсы", появлявшиеся в журнале Достоевских, не говорили еще об упадке таланта, но ничего более крупного из
жизни тогдашнего общества он уже не давал.
Учитель словесности уже не так верил в мои таланты. В следующем учебном году я, не смущаясь, однако, приговором казанского профессора, написал нечто вроде продолжения похождений моего героя, и в довольно обширных размерах. Место действия был опять Петербург, куда я не попадал до 1855 года. Все это было сочинено по разным повестям и
очеркам, читанным в журналах, гораздо больше, чем по каким-нибудь устным рассказам о столичной
жизни.
Напечатанные в 1878 году
очерки «Мелочи архиерейской
жизни» вызвали несколько заметок, написанных духовными лицами, между которыми были и два архиерея.