С плеч упало тяжелое бремя, // Написал я четыре главы. // «Почему же не новое время, // А недавнее выбрали вы? — // Замечает читатель, живущий // Где-нибудь в захолустной дали. — // Сцены,
очерки жизни текущей // Мы бы с большей охотой прочли. // Ваши книги расходятся худо! // А зачем же вчерашнее блюдо, // Вместо свежего, ставить на стол? // Чем в прошедшем упорно копаться, // Не гораздо ли лучше касаться // Новых язв, народившихся зол?»
Неточные совпадения
Я все время поминал вас, мой задумчивый артист: войдешь, бывало, утром к вам в мастерскую, откроешь вас где-нибудь за рамками, перед полотном, подкрадешься так, что вы, углубившись в вашу творческую мечту, не заметите, и смотришь, как вы набрасываете
очерк, сначала легкий, бледный, туманный; все мешается в одном свете: деревья с водой, земля с небом… Придешь потом через несколько дней — и эти бледные
очерки обратились уже в определительные образы: берега дышат
жизнью, все ярко и ясно…
В 1885 году, когда я уже занял место в литературе, в «Русских ведомостях» я поместил
очерк из
жизни рабочих «Обреченные».
И много-много и в газетах, и в спортивных журналах я писал о степях, — даже один
очерк степной
жизни попал в хрестоматию…
Но писать правду было очень рискованно, о себе писать прямо-таки опасно, и я мои переживания изложил в форме беллетристики — «Обреченные», рассказ из
жизни рабочих. Начал на пароходе, а кончил у себя в нумеришке, в Нижнем на ярмарке, и послал отцу с наказом никому его не показывать. И понял отец, что Луговский — его «блудный сын», и написал он это мне. В 1882 году, прогостив рождественские праздники в родительском доме, я взял у него этот
очерк и целиком напечатал его в «Русских ведомостях» в 1885 году.
В его «Зоологических
очерках» природа жила такой яркой красивой
жизнью, и, кроме того… он сменял микроскоп на ружье республиканского милиционера.