Неточные совпадения
Когда дорога понеслась узким оврагом
в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам
в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз,
в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами
в разных местах одну и ту же реку,
оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались
в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не
дурак ли я был доселе?
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну…
оставь,
дурак! Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек
в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это не жаркое.
— Выпустили меня третьего дня, и я все еще не
в себе. На родину, — а где у меня родина,
дураки! Через четыре дня должна ехать, а мне совершенно необходимо жить здесь. Будут хлопотать, чтоб меня
оставили в Москве, но…
«Ребята, вязать!» — закричал тот же голос, — и толпа стала напирать… «Стойте, — крикнул Дубровский. —
Дураки! что вы это? вы губите и себя и меня. Ступайте по дворам и
оставьте меня
в покое. Не бойтесь, государь милостив, я буду просить его. Он нас не обидит. Мы все его дети. А как ему за вас будет заступиться, если вы станете бунтовать и разбойничать».
Он умел делать фокусы с картами, деньгами, кричал больше всех детей и почти ничем не отличался от них. Однажды дети, играя с ним
в карты,
оставили его «
дураком» несколько раз кряду, — он очень опечалился, обиженно надул губы и бросил игру, а потом жаловался мне, шмыгая носом...
Но тут вышло совсем наоборот: князь оказался
в дураки такой силы, как… как профессор; играл мастерски; уж Аглая и плутовала, и карты подменяла, и
в глазах у него же взятки воровала, а все-таки он каждый раз
оставлял ее
в дурах; раз пять сряду.
Так что однажды, когда два
дурака, из породы умеренных либералов (то есть два такие
дурака, о которых даже пословица говорит: «Два
дурака съедутся — инно лошади одуреют»), при мне вели между собой одушевленный обмен мыслей о том, следует ли или не следует принять за благоприятный признак для судебной реформы то обстоятельство, что тайный советник Проказников не получил к празднику никакой награды, то один из них, видя, что и я горю нетерпением посодействовать разрешению этого вопроса, просто-напросто сказал мне: «Mon cher! ты можешь только запутать, помешать, но не разрешить!» И я не только не обиделся этим, но простодушно ответил: «Да, я могу только запутать, а не разрешить!» — и скромно удалился,
оставив дураков переливать из пустого
в порожнее на всей их воле…
Та
оставила его
в постели, строго внушив, что «если хочет хныкать, то ревел бы
в подушку, чтоб не слыхали, и что
дурак он будет, если завтра покажет какой-нибудь вид».
— Не беспокойтесь, я сам, — очаровательно проговорил он, то есть когда уже вполне заметил, что я не подниму ему ридикюль, поднял его, как будто предупреждая меня, кивнул еще раз головой и отправился своею дорогой,
оставив меня
в дураках.
— Свинья ты! Мог бы шепнуть на ухо, что ли.
В дураках меня
оставил! Они этого никогда не забудут! — А глаза злые-злые.
—
Оставь меня
в покое! — прохрипела она. — Я не расположена сегодня говорить ни с тобой… ни с твоим
дураком графом! Отойди от меня прочь!
И с этими словами Володя раскланялся и ушел к себе
в каюту,
оставив патеров
в дураках.
Сдали. Я и жену и племянницу ученую кряду по три раза
дураками оставил. Довольно, говорю, с вас, но видя, что они и сим еще мало
в неправоте своего спора убедились, говорю...
— Девок-то! — укоризненно говорил Игнат. — Мне сына надо! Понимаешь ты? Сына, наследника! Кому я после смерти капитал сдам? Кто грех мой замолит?
В монастырь, что ль, все отдать? Дадено им, — будет уж! Тебе
оставить? Молельщица ты, — ты, и во храме стоя, о кулебяках думаешь. А помру я — опять замуж выйдешь, попадут тогда мои деньги какому-нибудь
дураку, — али я для этого работаю? Эх ты…
— Поступай, как знаешь, — отрезала я ей. — Он тебе нравится. Ну, и целуйтесь с ним. Только, пожалуйста, не рисуйся предо мной, Софи. Я о твоих страданиях знать не хочу, потому что их не было, нет и не будет. Как Кучкин ни плох, а все-таки поймет, что тебе
в нем приглянулась его бабья рожица, и больше ничего. Впрочем, если ты его приструнишь, я буду рада.
Дурака оставлять без розги нельзя.
Всех людей он искренно считал подлецами и
дураками, не знал жалости ни к тем, ни к другим и собственноручно вешал щенят, которых ежегодно
в изобилии приносила черная сучка Цыганка. Одного из щенят, который покрупнее, он
оставлял для завода и, если просили, охотно раздавал остальных, так как считал собак животными полезными.
В суждениях своих Иван Порфирыч был быстр и неоснователен и легко отступался от них, часто сам того не замечая, но поступки его были тверды, решительны и почти всегда безошибочны.
В подстрочных примечаниях к его критике Державин и Богданович представили свои опровержения, которые
оставили автора критики совершенно
в дураках.
«Это про меня! — подумал Ахинеев. — Про меня, чтоб его разорвало! А та и верит… и верит! Смеется! Боже ты мой! Нет, так нельзя
оставить… нет… Нужно будет сделать, чтоб ему не поверили… Поговорю со всеми с ними, и он же у меня
в дураках-сплетниках останется».
Тятин. Брось! Я не играю
в дураки. И
оставь Шуру
в покое. Вы там травите её. Смотри, я — смирный человек, но до времени. (Идёт
в буфет.)
А
в конце концов, когда умру, так и
оставить их еще некому, кроме
дурака Симхи!
Иван Михайлович. Нет, матушка, слова-то эти
оставь! Был
дурак, да больше не буду. Что, я из своей прихоти твоей Лопуховкой управлял? Что, я обокрал тебя, что ли? Что, мне платили за твое содержание? Ты с своей деревни сто рублей
в год получала, а ты мне… да что, и говорить скверно!
— Сколько раз я тебе, болван, говорил, чтобы ты
оставлял воду на ночь
в комнате! Ведь этак рожу заморозишь..
дурак..