Неточные совпадения
Луна сквозь
окна освещала их желтые и синие лица, ввалившиеся рты, мутные, полузакрытые глаза и высунувшиеся носы…
Лошади подбежали к вокзалу маленькой станции, Косарев, получив на чай, быстро погнал их куда-то во тьму, в мелкий, почти бесшумный дождь, и через десяток минут Самгин раздевался в пустом купе второго класса, посматривая в
окно, где сквозь мокрую тьму летели злые огни,
освещая на минуту черные кучи деревьев и крыши изб, похожие на крышки огромных гробов. Проплыла стена фабрики, десятки красных
окон оскалились, точно зубы, и показалось, что это от них в шум поезда вторгается лязгающий звук.
Он лежал на мягчайшей, жаркой перине, утопая в ней, как в тесте, за
окном сияло солнце, богато
освещая деревья, украшенные инеем, а дом был наполнен непоколебимой тишиной, кроме боли — не слышно было ничего.
За
окном шелестел дождь, гладя стекла. Вспыхнул газовый фонарь, бескровный огонь его
осветил мелкий, серый бисер дождевых капель, Лидия замолчала, скрестив руки на груди, рассеянно глядя в
окно. Клим спросил: что такое дядя Хрисанф?
Надвигалась гроза. Черная туча покрыла все вокруг непроницаемой тенью. Река исчезла, и только в одном месте огонь из
окна дачи Телепневой
освещал густую воду.
На пороге одной из комнаток игрушечного дома он остановился с невольной улыбкой: у стены на диване лежал Макаров, прикрытый до груди одеялом, расстегнутый ворот рубахи обнажал его забинтованное плечо; за маленьким, круглым столиком сидела Лидия; на столе стояло блюдо, полное яблок; косой луч солнца, проникая сквозь верхние стекла
окон,
освещал алые плоды, затылок Лидии и половину горбоносого лица Макарова. В комнате было душисто и очень жарко, как показалось Климу. Больной и девушка ели яблоки.
Только что прошел обильный дождь, холодный ветер, предвестник осени, гнал клочья черных облаков, среди них ныряла ущербленная луна,
освещая на секунды мостовую, жирно блестел булыжник, тускло, точно оловянные, поблескивали стекла
окон, и все вокруг как будто подмигивало. Самгина обогнали два человека, один из них шел точно в хомуте, на плече его сверкала медная труба — бас, другой, согнувшись, сунув руки в карманы, прижимал под мышкой маленький черный ящик, толкнув Самгина, он пробормотал...
Летний дождь шумно плескал в стекла
окон, трещал и бухал гром, сверкали молнии,
освещая стеклянную пыль дождя; в пыли подпрыгивала черная крыша с двумя гончарными трубами, — трубы были похожи на воздетые к небу руки без кистей. Неприятно теплая духота наполняла зал, за спиною Самгина у кого-то урчало в животе, сосед с левой руки после каждого удара грома крестился и шептал Самгину, задевая его локтем...
Но сквозь дождь и гром ко крыльцу станции подкатил кто-то, молния
осветила в
окне мокрую голову черной лошади; дверь распахнулась, и, отряхиваясь, точно петух, на пороге встал человек в клеенчатом плаще, сдувая с густых, светлых усов капли дождя.
Музыкант полулежал в кровати, поставленной так, что изголовье ее приходилось против открытого
окна, по грудь он был прикрыт пледом в черно-белую клетку, а на груди рубаха расстегнута, и солнце неприятно подробно
освещало серую кожу и черненькие, развившиеся колечки волос на ней.
О поручике Трифонове напомнила бронзовая фигура царя Александра Второго — она возвышалась за
окном, в центре маленькой площади, — фуражку, усы и плечи царя припудрил снег, слева его
освещало солнце, неприятно блестел замороженный, выпуклый глаз.
Она привела сына в маленькую комнату с мебелью в чехлах. Два
окна были занавешены кисеей цвета чайной розы, извне их затеняла зелень деревьев, мягкий сумрак был наполнен крепким запахом яблок, лента солнца висела в воздухе и, упираясь в маленький круглый столик,
освещала на нем хоровод семи слонов из кости и голубого стекла. Вера Петровна говорила тихо и поспешно...
В дом прошли через кухню, — у плиты суетилась маленькая, толстая старушка с быстрыми, очень светлыми глазами на темном лице; вышли в зал, сыроватый и сумрачный, хотя его
освещали два огромных
окна и дверь, открытая на террасу.
Две лампы
освещали комнату; одна стояла на подзеркальнике, в простенке между запотевших серым потом
окон, другая спускалась на цепи с потолка, под нею, в позе удавленника, стоял Диомидов, опустив руки вдоль тела, склонив голову к плечу; стоял и пристально, смущающим взглядом смотрел на Клима, оглушаемого поющей, восторженной речью дяди Хрисанфа...
Чувствуя себя, как во сне, Самгин смотрел вдаль, где, среди голубоватых холмов снега, видны были черные бугорки изб, горел костер,
освещая белую стену церкви, красные пятна
окон и раскачивая золотую луковицу колокольни. На перроне станции толпилось десятка два пассажиров, окружая троих солдат с винтовками, тихонько спрашивая их...
На улице было пустынно и неприятно тихо. Полночь успокоила огромный город. Огни фонарей
освещали грязно-желтые клочья облаков. Таял снег, и от него уже исходил запах весенней сырости. Мягко падали капли с крыш, напоминая шорох ночных бабочек о стекло
окна.
— Ах, оставь, — сердито откликнулся Самгин. Минуту, две оба молчали, неподвижно сидя друг против друга. Самгин курил, глядя в
окно, там блестело шелковое небо, луна
освещала беломраморные крыши, — очень знакомая картина.
Он не шатался, не говорил глупостей, но был в ненормальном, возбужденно-довольном собою состоянии; в-третьих, Нехлюдов видел то, что княгиня Софья Васильевна среди разговора с беспокойством смотрела на
окно, через которое до нее начинал доходить косой луч солнца, который мог слишком ярко
осветить ее старость.
Мы уже весело шагали по Басманной, совершенно безлюдной и тоже темной. Иногда натыкались на тумбы, занесенные мягким снегом. Еще площадь. Большой фонарь
освещает над нами подобие
окна с темными и непонятными фигурами.
Ночь была хотя и темная, но благодаря выпавшему снегу можно было кое-что рассмотреть. Во всех избах топились печи. Беловатый дым струйками выходил из труб и спокойно подымался кверху. Вся деревня курилась. Из
окон домов свет выходил на улицу и
освещал сугробы. В другой стороне, «на задах», около ручья, виднелся огонь. Я догадался, что это бивак Дерсу, и направился прямо туда. Гольд сидел у костра и о чем-то думал.
Я отворил
окно — день уж начался, утренний ветер подымался; я попросил у унтера воды и выпил целую кружку. О сне не было и в помышлении. Впрочем, и лечь было некуда: кроме грязных кожаных стульев и одного кресла, в канцелярии находился только большой стол, заваленный бумагами, и в углу маленький стол, еще более заваленный бумагами. Скудный ночник не мог
освещать комнату, а делал колеблющееся пятно света на потолке, бледневшее больше и больше от рассвета.
На дворе стреляет мороз; зеленоватый лунный свет смотрит сквозь узорные — во льду — стекла
окна, хорошо
осветив доброе носатое лицо и зажигая темные глаза фосфорическим огнем. Шелковая головка, прикрыв волосы бабушки, блестит, точно кованая, темное платье шевелится, струится с плеч, расстилаясь по полу.
Поздно вечером я снова выглянул в
окно. Ветер раздувал потухший костер. На минуту вспыхивало тусклое пламя и на мгновение
освещало худую фигуру старика.
Солдатик пошел на цыпочках,
освещая сальною свечкою длиннейшую комнату, в
окна которой светил огонь из противоположного флигеля. За первою комнатою начиналась вторая, немного меньшая; потом третья, еще меньшая и, наконец, опять большая, в которой были растянуты длинные ширмы, оклеенные обойною бумагою.
Солнце, совсем спускаясь к закату, слабо
освещало бледно-оранжевым светом
окна и трепетно отражалось на противоположных стенах. Одни комнаты были совершенно пусты, в других оставалась кое-какая мебель, закрытая или простынями, или просто рогожами. Только одни кровати не были ничем покрыты и производили неприятное впечатление своими пустыми досками.
День был яркий. Солнце как раз ударяло в закрытые
окна кабинета и маленькие полосы света едва
освещали обширную комнату, пробиваясь по бокам темных штор.
Но еще до этого блеснувшая на небе молния
осветила стоявшую среди поля полуразвалившуюся избушку, с выбитыми
окнами и неплотно притворенной покосившейся дверью, к которой вели три прогнившие ступени крыльца, от навеса и перил которого осталось лишь два столбика.
Последнее, не достигнув еще полудня, целым снопом блестящих лучей вырвалось в зеркальные
окна Зимнего дворца и
освещало ряд великолепных комнат, выходивших на площадь, среди которой не возвышалась еще, как ныне, грандиозная колонна, так как тот, о которым напоминает она всем истинно русским людям, наполняя их сердца благоговением, был жив и царствовал на радость своим подданным и на удивление и поклонение освобожденной им Европы.
Апрельское утро уже врывалось в завешанные
окна комнаты Талечки, и лучи солнца пробивались в края штор,
освещая забывшуюся с этими мыслями тревожным сном молодую девушку…
Комната была очень низка, но очень широка и длинна, почти квадратной формы. Два круглых
окна, совсем похожих на пароходные иллюминаторы, еле-еле ее
освещали. Да и вся она была похожа на кают-компанию грузового парохода. Вдоль одной стены стояла узенькая кровать, вдоль другой очень большой и широкий диван, покрытый истрепанным прекрасным текинским ковром, посередине — стол, накрытый цветной малороссийской скатертью.
Отчего же целые бессонные ночи проходят, как один миг, в неистощимом веселии и счастии, и когда заря блеснет розовым лучом в
окна и рассвет
осветит угрюмую комнату своим сомнительным фантастическим светом, как у нас, в Петербурге, наш мечтатель, утомленный, измученный, бросается на постель и засыпает в замираниях от восторга своего болезненно-потрясенного духа и с такою томительно-сладкою болью в сердце?
Когда настала ночь, затихли и эти звуки, и месяц, поднявшись из-за зубчатых стен Китай-города,
осветил безлюдную площадь, всю взъерошенную кольями и виселицами. Ни одного огонька не светилось в
окнах; все ставни были закрыты; лишь кой-где тускло теплились лампады перед наружными образами церквей. Но никто не спал в эту ночь, все молились, ожидая рассвета.
Это была довольно обширная комната, две стены которой были сплошь увешаны иконами старинного художественного письма, некоторые в драгоценных окладах, а некоторые без всяких украшений, внушающими своей величественной простотой еще более благоговейные чувства… Двенадцать лампад слабым мерцанием
освещали комнату, борясь со светом дня, проникавшим в узкие готические
окна.
Калинович вошел. Единственная стеариновая свечка, горевшая перед зеркалом, слабо
освещала комнату. Гардины на
окнах были спущены, и, кроме того, на них стояли небольшие ширмочки, которые решительно не давали никакой возможности видеть с улицы то, что происходило внутри. Над маленьким роялино висела гравюра совершенно гологрудой женщины. Мебель была мягкая. Бархатом обитый диван, казалось Калиновичу, так и манил присесть на него с хорошенькой женщиной.
Те из них, которые
освещала луна, золотисто белели, и в самой этой белизне как будто исчезали подробности украшений и очертания
окон и балконов; они отчетливее выдавались на зданиях, залитых легкой мглою ровной тени.
Я и девушка в красном стояли тогда у
окна и глядели на сосны, которые
освещала молния…
Девушка в красном подошла к моему
окну, и в это самое время нас
осветило на мгновение белым сиянием… Раздался наверху треск, и мне показалось, что что-то большое, тяжелое сорвалось на небе с места и с грохотом покатилось на землю… Оконные стекла и рюмки, стоявшие перед графом, содрогнулись и издали свой стеклянный звук… Удар был сильный…
Первые капли застучали по стеклам… Я подошел к
окну… Было уже совсем темно, и сквозь стекло я не увидел ничего, кроме ползущих вниз дождевых капель и отражения собственного носа. Блеснул свет от молнии и
осветил несколько ближайших сосен…
Пью, смотрю на оборванцев, шлепающих по сырому полу снежными опорками и лаптями… Вдруг стол качнулся. Голова зашевелилась, передо мной лицо желтое, опухшее. Пьяные глаза он уставил на меня и снова опустил голову. Я продолжал пить чай… Предзакатное солнышко на минуту
осветило грязные
окна притона. Сосед опять поднял голову, выпрямился и сел на стуле, постарался встать и опять хлюпнулся.
Против каждого окошка в коридоре находится дверь, ведущая в комнату и над которою прорублено другое
окно, величиною более квадратного аршина, и оно-то должно
освещать каземат, имеющий восемь аршин глубины, шесть ширины и пять вышины.
Туда-то и отправились все трое из театра, не доглядев представления. Хозяин провел их в угловую комнату о семи
окнах, служившую ему кабинетом. В камине ярко пылали дрова и
освещали роскошно и комфортабельно убранный уголок знаменитого «любимца Елизаветы». Укромность и уютность, несмотря на огромные размеры комнаты, придавали ей большие шкафы, наполненные книгами, турецкие диваны, ковры и массивные портьеры.
Прошел день, два и три. Ахилла все лежал и не показывался. Дом отца Туберозова совсем глядел мертвым домом: взойдет яркое солнце и
осветит его пустынный двор — мертво; набежат грядой облачка и отразятся в стеклах его
окон, словно замогильные тени, и опять ничего.
Огарок свечи догорел и потух и в два
окна сторожки глядела белая ночь,
освещая фантастическим полусветом незатейливое убранство жилища Пахомыча и горбуна.
Ночь была темная, и только
освещали улицу огоньки, светившиеся кое-где в
окнах. Фабрика темнела черным остовом, а высокая железная труба походила на корабельную мачту. Издали еще волчьим глазом глянул Ермошкин кабак: у его двери горела лампа с зеркальным рефлектором. Темные фигуры входили и выходили, а в открывшуюся дверь вырывалась смешанная струя пьяного галденья.
Он лёг спать не у себя в каморке, а в трактире, под столом, на котором Терентий мыл посуду. Горбун уложил племянничка, а сам начал вытирать столы. На стойке горела лампа,
освещая бока пузатых чайников и бутылки в шкафу. В трактире было темно, в
окна стучал мелкий дождь, толкался ветер… Терентий, похожий на огромного ежа, двигал столами и вздыхал. Когда он подходил близко к лампе, от него на пол ложилась густая тень, — Илье казалось, что это ползёт душа дедушки Еремея и шипит на дядю...
В
окно смотрело апрельское солнце,
освещая давно не метеный пол. Всё в подвале было неприбрано, нехорошо и тоскливо, точно после покойника.
Стояли первые числа декабря месяца. Яркое солнце
освещало запущенный снегом сад виллы и обыкновенными и отраженными лучами врывалось в
окно обширной спальни графини, в которой только в этот день подняты были шторы.
Сестра поправила ему подушки и белое одеяльце, он с трудом повернулся к стенке и замолчал. Солнце светило сквозь
окно, выходившее на цветник, и кидало яркие лучи на постель и на лежавшее на ней маленькое тельце,
освещая подушки и одеяло и золотя коротко остриженные волосы и худенькую шею ребенка.
Было двенадцать часов ночи. Город К. еще не спал. Большие
окна деревянного здания на Большой улице, в котором помещался клуб, или, как он именуется в Сибири, общественное собрание, лили потоки света,
освещая, впрочем, лишь часть совершенно пустынной улицы.
Месяц ярко глядел в
окно и
освещал все комнаты. Его лучи проникали и за драпировку, где стояла постель молодой девущки.