Неточные совпадения
Возвратясь домой, он увидал у ворот полицейского, на крыльце дома — другого;
оказалось, что полиция желала арестовать Инокова, но доктор воспротивился этому; сейчас приедут полицейский
врач и судебный следователь для проверки показаний доктора и допроса Инокова, буде он
окажется в силах дать показание по обвинению его «в нанесении тяжких увечий, последствием коих была смерть».
Пан же Врублевский
оказался вольнопрактикующим дантистом, по-русски зубным
врачом.
Митю, конечно, остановили, но мнение молодого
врача имело самое решающее действие как на суд, так и на публику, ибо, как
оказалось потом, все с ним согласились. Впрочем, доктор Герценштубе, спрошенный уже как свидетель, совершенно неожиданно вдруг послужил в пользу Мити. Как старожил города, издавна знающий семейство Карамазовых, он дал несколько показаний, весьма интересных для «обвинения», и вдруг, как бы что-то сообразив, присовокупил...
Он
оказался шведским
врачом Любеком.
И сахалинские
врачи, участвовавшие в ней,
оказались на высоте своего призвания.
Доктор З-кий говорил мне, что как-то, исполняя должность тюремного
врача, он вздумал осмотреть партию вновь прибывших женщин, и все они
оказались с женскими болезнями.
Один из них, старик без усов и с седыми бакенами, похожий лицом на драматурга Ибсена,
оказался младшим
врачом местного лазарета, другой, тоже старик, отрекомендовался штаб-офицером оренбургского казачьего войска.
Применяя новое средство,
врач может заранее лишь с большею или меньшею вероятностью предвидеть, как это средство будет действовать; может быть, оно
окажется полезным; но если оно и ничего не принесет, кроме вреда, то все же дивиться будет нечему: игра идет втемную, и нужно быть готовым на все неожиданности.
При этом замечательно следующее обстоятельство:
врач, решившись на самоубийство, сумел бы легче, чем кто-либо другой, выбрать себе наиболее безболезненную смерть; на деле же
оказывается, что в самоубийствах
врачей поразительно часто фигурируют, напротив, самые мучительные способы: отравление стрихнином, серною и карболовою кислотами, прокол сердца троакаром и т. п.
Лет восемь назад больничная касса в Будапеште заявила, что будет платить
врачам за каждое посещение ими больного по сорок крейцеров (около 25 коп.); несмотря на это, желающих войти в соглашение с кассою
оказалось множество.
Новых, еще не испытанных средств применять нельзя; отказываться от средств, уже признанных, тоже нельзя: тот
врач, который не стал бы лечить сифилиса ртутью,
оказался бы, с этой точки зрения, не менее виноватым, чем тот, который стал бы лечить упомянутую болезнь каким-либо неизведанным средством; чтобы отказаться от старого, нужна не меньшая дерзость, чем для того, чтобы ввести новое; между тем история медицины показывает, что теперешняя наука наша, несмотря на все ее блестящие положительные приобретения, все-таки больше всего, пользуясь выражением Мажанди, обогатилась именно своими потерями.
Я поступил вполне добросовестно. Но у меня возник вопрос: на ком же это должно выясниться? Где-то там, за моими глазами, дело выяснится на тех же больных, и, если средство
окажется хорошим… я благополучно стану применять его к своим больным, как применяют теперь такое ценное, незаменимое средство, как кокаин. Но что было бы, если бы все
врачи смотрели на дело так же, как я?
Врач определил у больного брюшной тиф, а на вскрытии
оказалось, что у него была общая бугорчатка, — позор
врачам, хотя клинические картины той и другой болезни часто совершенно тожественны.
Оказалось, что «русские
врачи имеют печальную привилегию занимать первое место в свете по числу самоубийств».
Приехал становой с уездным
врачом, и Антося потрошили. По вскрытии
оказалось, что Антось страшно избит и умер от перелома ребер… Говорили, что парубки, недовольные его успехами на вечерницах и его победами, застигли его ночью где-то под тыном и «били дрючками». Но ни сам Антось и никто в деревне ни единым словом не обмолвился о предполагаемых виновниках.
Перед отъездом в Москву, когда я разузнал все и даже добыл список пострадавших и погибших, я попробовал повидать официальных лиц. Обратился к больничному
врачу, но и он
оказался хранителем тайны и отказался отвечать на вопросы.
— По скольку? По пятнадцати или по двадцати капель? Э-ге-ге! Выходит, вовсе мне уж не так было бы трудно в качестве домашнего
врача. Пульс-то,
оказывается… существует!
— Женщина-врач, которую вы определили в Х-скую больницу,
оказывается неблагонадежною, — объявляет он однажды Краснову.
Перед отъездом в Москву, когда я разузнал все и даже добыл список пострадавших и погибших, я попробовал повидать официальных лиц. Обратился к больничному
врачу, которого я поймал на улице, но он
оказался хранителем тайны и отказался отвечать на вопросы.
Прибывшая в монастырь полиция составила акт, а ближайший
врач, который
оказался сговорчивее домашнего
врача князя Баратова и констатировал смерть от разрыва сердца, беспрепятственно выдал свидетельство. Частный пристав также имел основание признать его действия правильными.
По словам того же
врача, японцы
оказываются очень выносливы и живучи.
В помощи
врачей надобности, однако, не
оказалось.
Зашли мы с
врачами еще в другой госпиталь. Там главный
врач оказался человеком, но его госпиталь и сам помещался очень тесно: все помещения захватил старичок статский советник. Как раз вошел и сам старичок.
В конверт, вместе с этим письмом, Брук предусмотрительно вложил еще пустой конверт, — «может быть, у Давыдова не
окажется под рукою конверта». Солдат отнес письмо главному
врачу, тот сказал, что ответа не будет.
Подали наш поезд. В вагоне было морозно, зуб не попадал на зуб, руки и ноги обратились в настоящие ледяшки. К коменданту пошел сам главный
врач требовать, чтобы протопили вагон. Это тоже
оказалось никак невозможно: и вагоны полагается топить только с 1-го октября.
Врач исследовал, —
оказалось полное отсутствие коленных рефлексов. Разумеется, освободили и этого солдата.
Пришли два
врача из султановского госпиталя. Один был оконфужен и зол, другой посмеивался.
Оказывается, и там инспектор распек всех, и там пригрозил дежурному
врачу арестом. Дежурный стал ему рапортовать: «Имею честь сообщить вашему превосходительству…» — Что?! Какое вы мне имеете право сообщать? Вы мне должны рапортовать, а не «сообщать»! Я вас на неделю под арест!
Громадный запас врачебных сил с роковою правильностью каждый раз
оказывался совершенно неиспользованным, и дело ухода за ранеными обставлялось так, как будто на всю нашу армию было всего несколько десятков
врачей.
Любопытно, как эта одурманивающая атмосфера подействовала на слабую голову одного товарища-врача, призванного из запаса. Это был д-р Васильев, тот самый старший ординатор, которому предоставил устраивать свой госпиталь уехавший в Москву д-р Султанов. Психически неуравновешенный, с болезненно-вздутым самолюбием, Васильев прямо ошалел от власти и почета, которыми вдруг
оказался окруженным.
Наш главный
врач, смотритель со своим помощником и письмоводитель целыми днями сидели теперь в канцелярии. Считали деньги, щелкали на счетах, писали и подписывали. В отчетности
оказалось что-то неладное, концы с концами не сходились.
Я об этом
враче уже рассказывал в первой главе «Записок», как он признал притворщиками двух солдат, которые, по исследовании их младшим
врачом,
оказались совершенно негодными к службе.
К Домне Осиповне Перехватов попал в домашние
врачи тоже довольно непонятным образом: она послала дворника за своим обычным старым доктором, и дворник, сказав, что того доктора не застал, пригласил к ней Перехватова, кучер которого, как
оказалось впоследствии, был большой приятель этому дворнику. Домна Осиповна, впрочем, рада была такой замене. Перехватов ей очень понравился своею наружностью и тем, что говорил несколько витиевато, а она любила это свойство в людях и полагала, что сама не без красноречия!
В таких-то занятиях и заключалась вся практика наших общественных
врачей из зрелых мудрецов; ни облегчения для больных, ни научения для молодых
врачей не
оказывалось от них ни малейшего.
Но мамаша Сур
оказалась женщина с предрассудками: она обратилась к какому-то известному городскому
врачу, ну и понятно: нога срослась неправильно, Альберт остался на всю жизнь хромым.
Сначала они давали знать о тяжких припадках Нефоры правителю, и тот тотчас же присылал
врачей и своего сына, но как искусство
врачей оказывалось бессильным, а сына правителя Нефора совсем не желала видеть и даже тяготилась его приближением к ней издалека, то женщины, по суеверию своему, при новом жестоком припадке Нефоры опять призвали к ней бородатую бабу Бубасту с плоским лбом и большими ушами.
Отпускаю ее и собираюсь на обычную прогулку.
Оказывается, что живущему у нас
врачу есть дело к больному в той самой деревне, из которой приходила солдатка, и в той, где волостное правление. Я присоединяюсь к
врачу, и мы вместе едем.
К концу приемки приехал тюремный
врач, осмотрел арестантов и несколько человек отправил в больницу. В числе последних
оказался и Кузьмич.