Неточные совпадения
Самгин увидел Никонову человеком
типа Тани Куликовой,
одним из тех людей, которые механически делают какое-нибудь маленькое дело, делают потому, что бездарны, слабовольны и не могут свернуть с тропинки, куда их толкнули сильные люди или неудачно сложившиеся обстоятельства.
— Люди интеллигентного чина делятся на два
типа:
одни — качаются, точно маятники, другие — кружатся, как стрелки циферблата, будто бы показывая утро, полдень, вечер, полночь. А ведь время-то не в их воле! Силою воображения можно изменить представление о мире, а сущность-то — не изменишь.
— Козьма Иванов Семидубов, — сказал он, крепко сжимая горячими пальцами руку Самгина. Самгин встречал людей такого облика, и почти всегда это были люди
типа Дронова или Тагильского, очень подвижные, даже суетливые, веселые. Семидубов катился по земле не спеша, осторожно, говорил вполголоса, усталым тенорком, часто повторяя
одно и то же слово.
Русские женщины дурнеют быстро, красота их только мелькнет, и, право, это не от
одних только этнографических особенностей
типа, а и оттого еще, что они умеют любить беззаветно.
Это был человечек с
одной из тех глупо-деловых наружностей, которых
тип я так ненавижу чуть ли не с моего детства; лет сорока пяти, среднего роста, с проседью, с выбритым до гадости лицом и с маленькими правильными седенькими подстриженными бакенбардами, в виде двух колбасок, по обеим щекам чрезвычайно плоского и злого лица.
Если бы я был русским романистом и имел талант, то непременно брал бы героев моих из русского родового дворянства, потому что лишь в
одном этом
типе культурных русских людей возможен хоть вид красивого порядка и красивого впечатления, столь необходимого в романе для изящного воздействия на читателя.
Уже не сор прирастает к высшему слою людей, а напротив, от красивого
типа отрываются, с веселою торопливостью, куски и комки и сбиваются в
одну кучу с беспорядствующими и завидующими.
Работа неблагодарная и без красивых форм. Да и
типы эти, во всяком случае, — еще дело текущее, а потому и не могут быть художественно законченными. Возможны важные ошибки, возможны преувеличения, недосмотры. Во всяком случае, предстояло бы слишком много угадывать. Но что делать, однако ж, писателю, не желающему писать лишь в
одном историческом роде и одержимому тоской по текущему? Угадывать и… ошибаться.
Видел он и
одного бродягу и
одну женщину, отталкивавших своей тупостью и как будто жестокостью, но он никак не мог видеть в них того преступного
типа, о котором говорит итальянская школа, а видел только себе лично противных людей, точно таких же, каких он видал на воле во фраках, эполетах и кружевах.
Облокотившись на стол так, чтобы не быть слышанным надзирателем, человеком еврейского
типа, с седеющими бакенбардами, сидевшим у окна, а
одною ею, он сказал...
Когда Надежда Васильевна улыбалась, у нее на широком белом лбу всплывала над левой бровью такая же морщинка, как у Василья Назарыча. Привалов заметил эту улыбку, а также едва заметный жест левым плечом, — тоже отцовская привычка. Вообще было заметно сразу, что Надежда Васильевна ближе стояла к отцу, чем к матери. В ней до мельчайших подробностей отпечатлелись все те характерные особенности бахаревского
типа, который старый Лука подводил под
одно слово: «прерода».
Дядюшка Оскар Филипыч принадлежал к тому
типу молодящихся старичков, которые постоянно улыбаются самым сладким образом, ходят маленькими шажками, в качестве старых холостяков любят дамское общество и непременно имеют какую-нибудь странность:
один боится мышей, другой не выносит каких-нибудь духов, третий целую жизнь подбирает коллекцию тросточек разных исторических эпох и т. д.
Много наименований можно давать человеческому
типу, но человек менее меняется, чем это кажется по его внешности и его жестам, он часто менял лишь свою одежду, надевал в
один период жизни одежду революционера, в другой период одежду реакционера; он может быть классиком и может быть романтиком, не будучи ни тем ни другим в глубине.
Теперь же скажу об этом «помещике» (как его у нас называли, хотя он всю жизнь совсем почти не жил в своем поместье) лишь то, что это был странный
тип, довольно часто, однако, встречающийся, именно
тип человека не только дрянного и развратного, но вместе с тем и бестолкового, — но из таких, однако, бестолковых, которые умеют отлично обделывать свои имущественные делишки, и только, кажется,
одни эти.
Большие обнажения на берегу моря к северу от реки Такемы состоят главным образом из лав и их туфов (биолитовый дацит), дальше тянутся полевошпатовые сланцевые породы и диорит.
Тип берега кулисный. Действительно, мысы выступают
один за другим наподобие кулис в театре. Вблизи берега нигде нет островов. Около мысов, разрушенных морским прибоем, кое-где образовались береговые ворота. Впоследствии своды их обрушились, остались только столбы — любимые места отдыха птиц.
Да китайцы и правы: в отношениях с ними все европейцы, как
один европеец, не индивидуумы, а представители
типа, больше ничего; одинаково не едят тараканов и мокриц, одинаково не режут людей в мелкие кусочки, одинаково пьют водку и виноградное вино, а не рисовое, и даже единственную вещь, которую видят свою родную в них китайцы, — питье чаю, делают вовсе не так, как китайцы: с сахаром, а не без сахару.
Вся история римского падения выражена тут бровями, лбами, губами; от дочерей Августа до Поппеи матроны успели превратиться в лореток, и
тип лоретки побеждает и остается; мужской
тип, перейдя, так сказать, самого себя в Антиное и Гермафродите, двоится: с
одной стороны, плотское и нравственное падение, загрязненные черты развратом и обжорством, кровью и всем на свете, безо лба, мелкие, как у гетеры Гелиогабала, или с опущенными щеками, как у Галбы; последний
тип чудесно воспроизвелся в неаполитанском короле.
На
одном из губернаторских смотров ссыльным меня пригласил к себе
один ксендз. Я застал у него несколько поляков.
Один из них сидел молча, задумчиво куря маленькую трубку; тоска, тоска безвыходная видна была в каждой черте. Он был сутуловат, даже кривобок, лицо его принадлежало к тому неправильному польско-литовскому
типу, который удивляет сначала и привязывает потом; такие черты были у величайшего из поляков — у Фаддея Костюшки. Одежда Цехановича свидетельствовала о страшной бедности.
Но есть и другой — это
тип военачальников, в которых вымерло все гражданское, все человеческое, и осталась
одна страсть — повелевать; ум узок, сердца совсем нет — это монахи властолюбия, в их чертах видна сила и суровая воля.
Разумеется, у помещиков более зажиточных (между прочим, и у нас) усадьбы были обширнее, но общий
тип для всех существовал
один и тот же.
Моя книга не принадлежит вполне ни к
одному из этих
типов.
Одно время я довольно много читал аскетических духовных книг
типа «Добротолюбия».
Вчера угас еще
один из
типов,
Москве весьма известных и знакомых,
Тьмутараканский князь Иван Филиппов,
И в трауре оставил насекомых.
Мы делились наперебой воспоминаниями, оба увлеченные
одной темой разговора, знавшие ее каждый со своей стороны. Говорили беспорядочно,
одно слово вызывало другое,
одна подробность — другую,
одного человека знал
один с
одной стороны, другой — с другой. Слово за слово, подробность за подробностью, рисовали яркие картины и
типы.
Сухаревские старьевщики-барахольщики
типа Ужо, коллекционеры, бесящиеся с жиру или собирающие коллекции, чтобы похвастаться перед знакомыми, или скупающие драгоценности для перевода капиталов из
одного кармана в другой, или просто желающие помаклачить искатели «на грош пятаков», вели себя возмутительно.
А какие там
типы были! Я знал
одного из них. Он брал у хозяина отпуск и уходил на Масленицу и Пасху в балаганы на Девичьем поле в деды-зазывалы. Ему было под сорок, жил он с мальчиков у
одного хозяина. Звали его Ефим Макариевич. Не Макарыч, а из почтения — Макариевич.
К Бубнову переходили после делового завтрака от Лопашова и «Арсентьича», если лишки за галстук перекладывали, а от Бубнова уже куда угодно, только не домой. На неделю разгул бывал. Много было таких загуливающих
типов.
Один, например, пьет мрачно по трактирам и притонам, безобразничает и говорит только
одно слово...
Надо или признать общие камеры уже отжившими и заменить их жилищами иного
типа, что уже отчасти и делается, так как многие каторжные живут не в тюрьме, а в избах, или же мириться с нечистотой как с неизбежным, необходимым злом, и измерения испорченного воздуха кубическими саженями предоставить тем, кто в гигиене видит
одну только пустую формальность.
Ни
одним словом не возвышаются они над уровнем этого быта, не изменяют основным чертам их
типа, как он сложился в самой жизни.
Это не есть сколок с
одного из
типов, которых несколько экземпляров представлено в лучших наших литературных произведениях: он не Онегин, не Печорин, не Грушницкий даже, даже вообще не лишний человек.
Это была русская женщина, поэтически восполняющая прелестные
типы женщин Бертольда Ауэрбаха. Она не была второю Женни, и здесь не место говорить о ней много; но автор, находясь под неотразимым влиянием этого
типа, будет очень жалеть, если у него не достанет сил и уменья когда-нибудь в другом месте рассказать, что за лицо была Марья Михайловна Райнер, и напомнить ею
один из наших улетающих и всеми позабываемых женских
типов.
Мне пришлось недавно исчислить кривизну уличной мембраны нового
типа (теперь эти мембраны, изящно задекорированные, на всех проспектах записывают для Бюро Хранителей уличные разговоры). И помню: вогнутая, розовая трепещущая перепонка — странное существо, состоящее только из
одного органа — уха. Я был сейчас такой мембраной.
Оба принадлежали к тому
типу обыкновенных, смирных людей, которые инстинктивно стремятся к
одной цели: самосохранению.
Невдалеке от нее помещался плешивый старичок,
один из тех петербургско-чухонских
типов, которые своей наружностью ясно говорят, что они никогда не были умны, ни красивы и никаких никогда возвышенных чувств не имели, а так — черт знает с чем прожили на свете — разве только с тем, что поведения были трезвого.
— И наконец, — продолжал Калинович, — во мне самом, как писателе, вовсе нет этой обезьянской, актерской способности, чтоб передразнивать различных господ и выдавать их за
типы. У меня
один смысл во всем, что я мог бы писать: это — мысль; но ее-то именно проводить и нельзя!
Позднее я узнал, что это
один из ростовщиков популярного антрепренера М.В. Лентовского. Он держал для видимости довольно приличный винный погребок и гастрономический магазин, а на самом деле был шулер и ростовщик. От
одного из таких же
типов, тоже шулера, я узнал, что брюнет до этого, имея кличку Пашки-Шалуна, был карманником у Рязанского вокзала, а позднее работал по этим же делам в поездах. Я об этом рассказал Н.И. Пастухову.
Николай Иванович Пастухов, как я уже сказал, был
одним из ярких, чисто московских
типов за последние полстолетия. Только своеобразная, своебытная торговая Москва могла создать такое явление, каким был этот издатель.
— Видом какая, значить? — говорил Маркуша, двигая кожей на лбу. — Разно это, — на Каме-реке
один мужик щукой её видел: вынул вентерь [или мережа — ставное рыболовное орудие
типа ловушки. Применяют в речном, озёрном и морском прибрежном рыболовстве — Ред.], ан глядь — щука невеличка. Он её — за жабры, а она ему баить человечьим голосом: отпусти-де меня, Иван, я твоя доля! Он — бежать. Ну, убёг. Ему — без беды обошлось, а жена вскоре заболела да на пятый месяц и померла…
Одним словом, обе сестры принадлежали к
типу тех женщин, которые создают культ мужчины и всю жизнь служат кому-нибудь.
Он представлял совершеннейший
тип тех приземистых, но дюжесплоченных парней с румянцем во всю щеку, вьющимися белокурыми волосами, белой короткой шеей и широкими, могучими руками,
один вид которых мысленно переносит всегда к нашим столичным щеголям и возбуждает по поводу их невольный вопрос: «Чем только живы эти господа?» Парень этот, которому, мимоходом сказать, не стоило бы малейшего труда заткнуть за пояс десяток таких щеголей, был, однако ж, вида смирного, хотя и веселого; подле него лежало несколько кусков толстой березовой коры, из которой вырубал он топором круглые, полновесные поплавки для невода.
Между нею и между своей женой Тихон представляет
один из множества тех жалких
типов, которые обыкновенно называются безвредными, хотя они в общем-то смысле столь же вредны, как и сами самодуры, потому что служат их верными помощниками.
Но тогда она была бы
одним из дюжинных лиц того
типа, который так уже изношен в повестях, показывавших, как «среда заедает хороших людей».
Я ходил и щелкал моим большим «Кодаком», увековечивая эту интересную картину и
типы. Снял
одного старого отставного фельдфебеля в мундире того времени.
Этот сезон и Великий пост мы провели вместе с князем к Тамбове, а через год дружески встретились с ним в Москве, в Артистическом кружке, действительным членом и даже
одним из учредителей которого он состоял. Любопытный
тип был светлейший князь К. К. Имеретинский.
Века протекали — все к счастью стремилось,
Все в мире по нескольку раз изменилось,
Одну только Бог изменить забывал
Суровую долю крестьянки.
И все мы согласны, что
тип измельчал
Красивой и мощной славянки.
В этом случае самая"стадность"не производит ущерба художественному воспроизведению; нет нужды, что эти люди чересчур похожи друг на друга, что они руководятся
одними и теми же побуждениями, а потому имеют
одну или почти
одну и ту же складку, и что все это, вместе взятое, устраняет всякую идею о разнообразии
типов: ведь здесь идет речь собственно не о
типах, а о положении минуты, которое выступает тем ярче, чем единодушнее высказывается относительно его лагерь, видящий в чечевичной похлебке осуществление своих идеалов.
Но скажите на милость, каким образом я приступлю к воспроизведению
типов этих людей, когда в моем распоряжении находятся только добродетели их и когда я буквально не имею в своем свободном распоряжении ни
одного материала, на основании которого мог бы хотя
одним словом заикнуться об их слабостях, а тем менее о пороках?
Как бы то ни было, новый
тип народился. Это
тип, продолжающий дело ветхого человека, но старающийся организовать его, приводящий к
одному знаменателю яичницу, которую наделал его предшественник. Старый"ветхий человек"умирает или в тоске влачит свои дни, сознавая и в теории, и в особенности на практике, что предмет его жизни… фью! Новый"ветхий человек"выступает на сцену и, сохраняя смысл традиций, набрасывается на подробности и выказывает неслыханную, лихорадочную деятельность…
Я долго бродил по пристани, толкаясь между крестьянскими артелями и другим бурлацким людом. Шум и гам живого человеческого моря утомили слух, а эти испитые лица и однообразные лохмотья мозолили глаза. Картины и
типы повторялись на
одну тему; кипевшая сумятица начинала казаться самым обыкновенным делом. Сила привычки вступала в свои права, подавляя свежесть и ясность первого впечатления.
Народ собрался сюда с нескольких губерний, говорит на нескольких языках и наречиях, но все это разнообразие великой нивелирующей силой нужды подогнано под
один основной
тип жалкого, оборванного бурлака.