Неточные совпадения
Общий хохот покрыл его
голос. Напрасно он силился досказать историю своего падения: хохот разлился по всему обществу, проник до передней и до девичьей, объял весь дом, все вспомнили забавный случай, все хохочут долго, дружно, несказанно, как олимпийские Боги. Только начнут умолкать, кто-нибудь подхватит опять — и пошло писать.
Се сокращение
общей его грамматики: слово представляет мысли; орудие слова есть
голос;
голос изменяется образованием или выговором; различное изменение
голоса изображает различие мыслей; итак, слово есть изображение наших мыслей посредством образования
голоса чрез органы, на то устроенные.
Грап, заметив, что
общее внимание обращено на него, покраснел и чуть слышным
голосом уверял, что он никак не может этого сделать.
Чувство умиления, с которым я слушал Гришу, не могло долго продолжаться, во-первых, потому, что любопытство мое было насыщено, а во-вторых, потому, что я отсидел себе ноги, сидя на одном месте, и мне хотелось присоединиться к
общему шептанью и возне, которые слышались сзади меня в темном чулане. Кто-то взял меня за руку и шепотом сказал: «Чья это рука?» В чулане было совершенно темно; но по одному прикосновению и
голосу, который шептал мне над самым ухом, я тотчас узнал Катеньку.
Он забывал, как ему потом разъяснил Сергей Иванович, тот силлогизм, что для
общего блага нужно было свергнуть губернского предводителя; для свержения же предводителя нужно было большинство шаров; для большинства же шаров нужно было дать Флерову право
голоса; для признания же Флерова способным надо было объяснить, как понимать статью закона.
Но была ли это вполне тогдашняя беседа, или он присовокупил к ней в записке своей и из прежних бесед с учителем своим, этого уже я не могу решить, к тому же вся речь старца в записке этой ведется как бы беспрерывно, словно как бы он излагал жизнь свою в виде повести, обращаясь к друзьям своим, тогда как, без сомнения, по последовавшим рассказам, на деле происходило несколько иначе, ибо велась беседа в тот вечер
общая, и хотя гости хозяина своего мало перебивали, но все же говорили и от себя, вмешиваясь в разговор, может быть, даже и от себя поведали и рассказали что-либо, к тому же и беспрерывности такой в повествовании сем быть не могло, ибо старец иногда задыхался, терял
голос и даже ложился отдохнуть на постель свою, хотя и не засыпал, а гости не покидали мест своих.
Смелая, бойкая была песенка, и ее мелодия была веселая, — было в ней две — три грустные ноты, но они покрывались
общим светлым характером мотива, исчезали в рефрене, исчезали во всем заключительном куплете, — по крайней мере, должны были покрываться, исчезать, — исчезали бы, если бы дама была в другом расположении духа; но теперь у ней эти немногие грустные ноты звучали слышнее других, она как будто встрепенется, заметив это, понизит на них
голос и сильнее начнет петь веселые звуки, их сменяющие, но вот она опять унесется мыслями от песни к своей думе, и опять грустные звуки берут верх.
Летами,
голосом, чертами лица, насколько запомнил их рассказчик, проезжий тоже подходил к Рахметову; но рассказчик тогда не обратил особого внимания на своего спутника, который к тому же недолго и был его спутником, всего часа два: сел в вагон в каком-то городишке, вышел в какой-то деревне; потому рассказчик мог описывать его наружность лишь слишком
общими выражениями, и полной достоверности тут нет: по всей вероятности, это был Рахметов, а впрочем, кто ж его знает?
Между прочим, когда все в доме были против Привалова, она не замедлила примкнуть к сильнейшей партии и сейчас же присоединила свой
голос к
общему хору.
Что хотел сказать Рогожин, конечно, никто не понял, но слова его произвели довольно странное впечатление на всех: всякого тронула краешком какая-то одна,
общая мысль. На Ипполита же слова эти произвели впечатление ужасное: он так задрожал, что князь протянул было руку, чтобы поддержать его, и он наверно бы вскрикнул, если бы видимо не оборвался вдруг его
голос. Целую минуту он не мог выговорить слова и, тяжело дыша, все смотрел на Рогожина. Наконец, задыхаясь и с чрезвычайным усилием, выговорил...
Получалось в
общем что-то ужасное, глупое и нелепое. В отчаянии доктор бежал к Стабровским, чтобы хоть издали увидеть Устеньку, услышать ее
голос, легкую походку, и опять ненавидел себя за эти гимназические выходки. Она — такая чистая, светлая, а он — изношенный, захватанный, как позабытая бутылка с недопитою мадерой.
— Помните, бабы, как он Настасье Чуркиной этак же судьбу пророчил? — бойко, развязно заговорила и резким
голосом покрыла
общий говор юркая молодая бабенка из таких, каких по деревням зовут «урви, да отдай». — Этак же спросили у него про ее судьбину, а Настасья в те поры была уж просватана, блаженный тогда как хватит ее братишку по загорбку… Теперь брат-от у ней вон какой стал, торгует да деньгу копит, а Настасьюшку муж каждый Божий день бьет да колотит.
Даже
голос постылого «балбеса» сливается в
общем хвалебном хоре — до такой степени все поражены цифрою три тысячи душ, которыми теперь владеют Затрапезные.
Торговая площадь не была разделена, и доходы с нее делились пропорционально между совладельцами. Каждый год, с
общего согласия, установлялась такса с возов, лавок, трактиров и кабака, причем торговать в улицах и в собственных усадьбах хотя и дозволялось, но под условием особенного и усиленного налога. При этих совещаниях матушке принадлежали две пятых
голоса, а остальные три пятых — прочим совладельцам. Очевидно, она всегда оставалась в меньшинстве.
Граф Салиас в"
Голосе"проделал целую кампанию против этого варварского пережитка, который теперь начинает забирать и французскую публику. Он называл бой быков"бойней быков", и в этом он был, в
общем, прав, хотя эти"корриды"и кончаются гибелью тореро. В последние годы особенно как-то часто.
О Бакунине я и раньше слыхал часто и помногу от разных посетителей Герценовой гостиной в Лондоне, в том числе от А.Ф.Писемского, который прекрасно передавал его тон и даже интонации его зычного, как бы протодьяконского
голоса (хотя он и ничего
общего с духовным званием не имел, а был и остался характерным российским дворянином, тверским экс-помещиком и московским интеллигентом 30-х годов).
Мы сохранили с Острогорским очень хорошие отношения, и каждый раз, когда он (особенно под веселый час) вспоминал о 60-х годах, он непременно указывал на меня бывшим тут
общим знакомым и своим удушливо-зычным
голосом восклицал...
Я, кажется, чувствовал, что «один в лесу» — это, в сущности, страшно, но, как заколдованный, не мог ни двинуться, ни произнести звука и только слушал то тихий свист, то звон, то смутный говор и вздохи леса, сливавшиеся в протяжную, глубокую, нескончаемую и осмысленную гармонию, в которой улавливались одновременно и
общий гул, и отдельные
голоса живых гигантов, и колыхания, и тихие поскрипывания красных стволов…
Застывает учитель и превращается в лучшем случае в фонограф, средним
голосом и с средним успехом перекачивающий сведения из учебников в головы… Но наиболее ярко выделяются в
общем хоре скрипучие фальцеты и душевные диссонансы маниаков, уже вконец заклеванных желто — красным попугаем.
Было и еще два — три молодых учителя, которых я не знал. Чувствовалось, что в гимназии появилась группа новых людей, и
общий тон поднялся. Кое-кто из лучших, прежних, чувствовавших себя одинокими, теперь ожили, и до нас долетали отголоски споров и разногласий в совете. В том
общем хоре, где до сих пор над
голосами среднего тембра и регистра господствовали резкие фальцеты автоматов и маниаков, стала заметна новая нотка…
— Это — все потому, — раздался чей-то громовый и внушительный
голос среди
общих криков, — что входят неизвестно какие. Пускают нерекомендованных! Кто его ввел? Кто он такой?
Едва мать и отец успели снять с себя дорожные шубы, как в зале раздался свежий и громкий
голос: «Да где же они? давайте их сюда!» Двери из залы растворились, мы вошли, и я увидел высокого роста женщину, в волосах с проседью, которая с живостью протянула руки навстречу моей матери и весело сказала: «Насилу я дождалась тебя!» Мать после мне говорила, что Прасковья Ивановна так дружески, с таким чувством ее обняла, что она ту же минуту всею душою полюбила нашу
общую благодетельницу и без памяти обрадовалась, что может согласить благодарность с сердечною любовью.
По целым часам он стоял перед «Снятием со креста», вглядываясь в каждую черту гениальной картины, а Роберт Блюм тихим, симпатичным
голосом рассказывал ему историю этой картины и рядом с нею историю самого гениального Рубенса, его безалаберность, пьянство, его унижение и возвышение. Ребенок стоит, пораженный величием
общей картины кельнского Дома, а Роберт Блюм опять говорит ему хватающие за душу речи по поводу недоконченного собора.
пел выразительно Веткин, и от звуков собственного высокого и растроганного
голоса и от физического чувства
общей гармонии хора в его добрых, глуповатых глазах стояли слезы. Арчаковский бережно вторил ему. Для того чтобы заставить свой
голос вибрировать, он двумя пальцами тряс себя за кадык. Осадчий густыми, тягучими нотами аккомпанировал хору, и казалось, что все остальные
голоса плавали, точно в темных волнах, в этих низких органных звуках.
Среди
общего мгновенного молчания только один чей-то
голос промолвил с недоумением...
На Тверском бульваре к большому дому, заключавшему в себе несколько средней величины квартир, имевших на петербургский манер
общую лестницу и даже швейцара при оной, или, точнее сказать, отставного унтер-офицера, раз подошел господин весьма неприглядной наружности, одетый дурно, с лицом опухшим. Отворив входную дверь сказанного дома, он проговорил охриплым
голосом унтер-офицеру...
По деревенским обычаям, обоим супругам была отведена
общая спальня, в которую войдя после ужина, они хоть и затворились, но комнатная прислуга кузьмищевская, долго еще продолжавшая ходить мимо этой комнаты, очень хорошо слышала, что супруги бранились, или, точнее сказать, Миропа Дмитриевна принялась ругать мужа на все корки и при этом, к удивлению молодых горничных, произнесла такие слова, что хоть бы в пору и мужику, а Аггей Никитич на ее брань мычал только или произносил глухим
голосом...
— Ваше преосвященство, что же
общего между нами и хлыстами? — сказал он почти обиженным
голосом.
— Необходимость теологии доказывается
общим верованием народов, — повторил Вихров уже сконфуженным
голосом.
— Ты, любезный друг, не проповедуй, — говорит он мне таким
голосом, который тщетно усиливается сделать строгим, — это, братец, безнравственно, потому что тебя, чиновника, ставит в какие-то панибратские отношения с какою-нибудь канальей — фи!.. А ты проникнись, ты исполни все, что нужно по форме — ну, и жамкни его, чтоб не забывал он, что между ним и тобою
общего только одна случайность, что он каналья, а ты чиновник…
У нее был удивительно задушевный
голос, и с нею больше было
общего разговора, чем с Катей: с Любой мы были однолетки, Катя была на три года моложе.
Все молчали, потрясенные сильною речью Морозова; но среди
общей тишины раздался
голос Иоанна.
Из этого описания видно, что горлинки похожи перьями и величиною на египетских голубей, [С которыми весьма охотно понимаются] даже в воркованье и тех и других есть что-то сходное; впрочем, горлинки воркуют тише, нежнее, не так глухо и густо: издали воркованье горлиц похоже на прерываемое по временам журчанье отдаленного ручейка и очень приятно для слуха; оно имеет свое замечательное место в
общем хоре птичьих
голосов и наводит на душу какое-то невольное, несколько заунывное и сладкое раздумье.
Стоял невообразимый гул
голосов, шел оживленный разговор, но не
общий, а в отдельных группах, и сразу ничего нельзя было понять, так как слышались всевозможные языки: французский, немецкий, польский, итальянский, словом, происходило нечто, напоминающее в миниатюре вавилонское столпотворение.
Называют одним и тем же словом любовь духовную — любовь к богу и ближнему, и любовь плотскую мужчины к женщине или женщины к мужчине. Это большая ошибка. Нет ничего
общего между этими двумя чувствами. Первое — духовная любовь к богу и ближнему — есть
голос бога, второе — половая любовь между мужчиной и женщиной —
голос животного.
— Делать одно, что хлопотать надо об удалении вашего сродственничка и
общего всех нас злодея! — произнес он каким-то отчаянно-решительным
голосом; потом, помолчав, продолжал с грустным умилением: — И сколько бы вам все благодарны были за то — так и выразить того невозможно.
Нельзя не сознаться, что дело Островского гораздо плодотворнее: он захватил такие
общие стремления и потребности, которыми проникнуто все русское общество, которых
голос слышится во всех явлениях нашей жизни, которых удовлетворение составляет необходимое условие нашего дальнейшего развития.
Люди чистой науки, делавшие астрономические и физические открытия или установлявшие новые философские начала, умели слушать
голос естественных здравых требований ума и помогали человечеству избавляться от тех или других искусственных комбинаций, вредивших устройству
общего благоденствия.
Но как только посреди
общего молчания раздался выразительный, строгий
голос монаха, читавшего молитву, и особенно когда произнес к нам слова...
Только поднимавшееся солнце да
голоса распевавших птиц нарушали картину
общего торжественного покоя.
—
Общее дело! Петлю над нами затягивают! Мертвую петлю! Говорят, сходки запрещены! — кричали разные
голоса.
— Господа! за что же? Разве они не такие же студенты? Разве они не товарищи наши? — попытался было Хвалынцев противостоять вопящим
голосам. — Что за разъединение! Быть может, им также было бы близко и дорого наше
общее дело! За что же мы лишаем их права принять в нем участие?
— Под суд адвокатов и заступников! Под суд барских лизоблюдов! — подхватили несколько
голосов. — Сходку собрать, сходку! Судить! Выгнать к черту! Это измена
общему делу! Это подлость!
— Панове-братья! — с едкой улыбкой возвысил он свой
голос. — Неужели и теперь, в такую минуту и ради такого дела, мы в сто тысяч первый раз повторим на себе ту проклятую пословицу, которая гласит, что где два поляка, там три убеждения?! Если так, то лучше разойдемтесь и ответимте нашим варшавским братьям, что мы свое личное самолюбие предпочитаем
общему делу!
По толпе пробежал громкий смех. Чей-то
голос выкрикнул: «Слушаем, ваше превосходительство! рады стараться!» — и
общий смех разлился еще дружнее.
Несмотря на ранний час утра, табачный дым уже стоял коромыслом и не один десяток молодых звучных
голосов кричал и надседался, что есть мочи, горячо стараясь перекричать всех остальных, чтобы подать свое личное мнение в каком-то
общем споре.
В эти глухие тридцать лет там, на Западе, эмиграция создала своих историков, поэтов, публицистов,
голоса которых громко и дружно, на всю Европу, раздавались в защиту польского дела, и эти
голоса подхватывались чуждыми людьми других национальностей, усилившими
общий негодующий хор, а мы все молчали и молчали, и с этим молчанием в наши «образованные» массы, мало-помалу, но все более и все прочнее проникало сознание, что правы они, а виноваты мы.
Концерт над стеклянными водами и рощами и парком уже шел к концу, как вдруг произошло нечто, которое прервало его раньше времени. Именно, в Концовке собаки, которым по времени уже следовало бы спать, подняли вдруг невыносимый лай, который постепенно перешел в
общий мучительнейший вой. Вой, разрастаясь, полетел по полям, и вою вдруг ответил трескучий в миллион
голосов концерт лягушек на прудах. Все это было так жутко, что показалось даже на мгновенье, будто померкла таинственная колдовская ночь.
Между чаем и ужином — карт в этом доме не было — читали, Василий Николаевич Андреев-Бурлак рассказывал, М. Н. Климентова, недавно начавшая выступать на сцене и только что вышедшая замуж за С. А. Муромцева, пела. Однажды, не успели сесть за ужин, как вошли постоянные гости этих суббот: архитектор М. Н. Чичагов — строитель Пушкинского театра и
общий друг артистов, П. А. Маурин — нотариус и театрал. Их встретили приветствиями и поднятыми бокалами, а они в ответ, оба в один
голос...
А вслед за ним, как эхо, «Реквием» повторилось еще несколько отдельными
голосами в партере, и наконец рявкнул и бас сверху, по-семинарски смягчив первый слог. Театр на это непонятное для них слово ответил
общим ревом: «Бис… бис…»