Неточные совпадения
Зато и пламенная младость
Не может ничего скрывать.
Вражду, любовь, печаль и радость
Она готова разболтать.
В любви считаясь инвалидом,
Онегин слушал с важным видом,
Как, сердца исповедь любя,
Поэт высказывал себя;
Свою доверчивую совесть
Он простодушно обнажал.
Евгений без труда узнал
Его любви младую повесть,
Обильный
чувствами рассказ,
Давно не
новыми для нас.
И, показав такое отеческое
чувство, он оставлял Мокия Кифовича продолжать богатырские свои подвиги, а сам обращался вновь к любимому предмету, задав себе вдруг какой-нибудь подобный вопрос: «Ну а если бы слон родился в яйце, ведь скорлупа, чай, сильно бы толста была, пушкой не прошибешь; нужно какое-нибудь
новое огнестрельное орудие выдумать».
Грустно видеть, когда юноша теряет лучшие свои надежды и мечты, когда пред ним отдергивается розовый флер, сквозь который он смотрел на дела и
чувства человеческие, хотя есть надежда, что он заменит старые заблуждения
новыми, не менее проходящими, но зато не менее сладкими…
С
новым, странным, почти болезненным,
чувством всматривался он в это бледное, худое и неправильное угловатое личико, в эти кроткие голубые глаза, могущие сверкать таким огнем, таким суровым энергическим
чувством, в это маленькое тело, еще дрожавшее от негодования и гнева, и все это казалось ему более и более странным, почти невозможным. «Юродивая! юродивая!» — твердил он про себя.
Останови он тогда внимание на ней, он бы сообразил, что она идет почти одна своей дорогой, оберегаемая поверхностным надзором тетки от крайностей, но что не тяготеют над ней, многочисленной опекой, авторитеты семи нянек, бабушек, теток с преданиями рода, фамилии, сословия, устаревших нравов, обычаев, сентенций; что не ведут ее насильно по избитой дорожке, что она идет по
новой тропе, по которой ей приходилось пробивать свою колею собственным умом, взглядом,
чувством.
Нет, там видела она цепь утрат, лишений, омываемых слезами, неизбежных жертв, жизнь поста и невольного отречения от рождающихся в праздности прихотей, вопли и стоны от
новых, теперь неведомых им
чувств; снились ей болезни, расстройство дел, потеря мужа…
Если ему и снятся тяжелые сны и стучатся в сердце сомнения, Ольга, как ангел, стоит на страже; она взглянет ему своими светлыми глазами в лицо, добудет, что у него на сердце, — и все опять тихо, и опять
чувство течет плавно, как река, с отражением
новых узоров неба.
Часто погружались они в безмолвное удивление перед вечно
новой и блещущей красотой природы. Их чуткие души не могли привыкнуть к этой красоте: земля, небо, море — все будило их
чувство, и они молча сидели рядом, глядели одними глазами и одной душой на этот творческий блеск и без слов понимали друг друга.
«Пей, вахлачки, погуливай!»
Не в меру было весело:
У каждого в груди
Играло
чувство новое,
Как будто выносила их
Могучая волна
Со дна бездонной пропасти
На свет, где нескончаемый
Им уготован пир!
Туман, застилавший всё в ее душе, вдруг рассеялся. Вчерашние
чувства с
новой болью защемили больное сердце. Она не могла понять теперь, как она могла унизиться до того, чтобы пробыть целый день с ним в его доме. Она вошла к нему в кабинет, чтоб объявить ему свое решение.
Когда Анна вышла в шляпе и накидке и, быстрым движением красивой руки играя зонтиком, остановилась подле него, Вронский с
чувством облегчения оторвался от пристально устремленных на него жалующихся глаз Голенищева и с
новою любовию взглянул на свою прелестную, полную жизни и радости подругу.
Она чувствовала, что в эту минуту не могла выразить словами того
чувства стыда, радости и ужаса пред этим вступлением в
новую жизнь и не хотела говорить об этом, опошливать это
чувство неточными словами.
Действительно, Кити таила от матери свои
новые взгляды и
чувства.
Беспрестанно начиналось, как будто собиралось музыкальное выражение
чувства, но тотчас же оно распадалось на обрывки
новых начал музыкальных выражений, а иногда просто на ничем, кроме прихоти композитора, не связанные, но чрезвычайно сложные звуки.
— Не то что разочаровался в нем, а в своем
чувстве; я ждал больше. Я ждал, что, как сюрприз, распустится во мне
новое приятное
чувство. И вдруг вместо этого — гадливость, жалость…
— Я не мешаю тебе? — сказал Степан Аркадьич, при виде зятя вдруг испытывая непривычное ему
чувство смущения. Чтобы скрыть это смущение, он достал только что купленную с
новым способом открывания папиросницу и, понюхав кожу, достал папироску.
Первая эта их ссора произошла оттого, что Левин поехал на
новый хутор и пробыл полчаса долее, потому что хотел проехать ближнею дорогой и заблудился. Он ехал домой, только думая о ней, о ее любви, о своем счастьи, и чем ближе подъезжал, тем больше разгоралась в нем нежность к ней. Он вбежал в комнату с тем же
чувством и еще сильнейшим, чем то, с каким он приехал к Щербацким делать предложение. И вдруг его встретило мрачное, никогда не виданное им в ней выражение. Он хотел поцеловать ее, она оттолкнула его.
После обычных вопросов о желании их вступить в брак, и не обещались ли они другим, и их странно для них самих звучавших ответов началась
новая служба. Кити слушала слова молитвы, желая понять их смысл, но не могла.
Чувство торжества и светлой радости по мере совершения обряда всё больше и больше переполняло ее душу и лишало ее возможности внимания.
Гостиница эта уже пришла в это состояние; и солдат в грязном мундире, курящий папироску у входа, долженствовавший изображать швейцара, и чугунная, сквозная, мрачная и неприятная лестница, и развязный половой в грязном фраке, и общая зала с пыльным восковым букетом цветов, украшающим стол, и грязь, пыль и неряшество везде, и вместе какая-то
новая современно железнодорожная самодовольная озабоченность этой гостиницы — произвели на Левиных после их молодой жизни самое тяжелое
чувство, в особенности тем, что фальшивое впечатление, производимое гостиницей, никак не мирилось с тем, что ожидало их.
Несмотря на то, что в этих словах было то умиление пред своими высокими
чувствами и было то, казавшееся Алексею Александровичу излишним,
новое, восторженное, недавно распространившееся в Петербурге мистическое настроение, Алексею Александровичу приятно было это слышать теперь.
С бодрым
чувством надежды на
новую, лучшую жизнь, он в девятом часу ночи подъехал к своему дому.
Что он испытывал к этому маленькому существу, было совсем не то, что он ожидал. Ничего веселого и радостного не было в этом
чувстве; напротив, это был
новый мучительный страх. Это было сознание
новой области уязвимости. И это сознание было так мучительно первое время, страх за то, чтобы не пострадало это беспомощное существо, был так силен, что из-за него и не заметно было странное
чувство бессмысленной радости и даже гордости, которое он испытал, когда ребенок чихнул.
— В таком случае, я сам пойду к ней, — воскликнул Аркадий с
новым приливом великодушных
чувств и вскочил со стула. — Я ей растолкую, что ей нечего меня стыдиться.
Приятно волнующее
чувство не исчезало, а как будто становилось все теплее, помогая думать смелее, живее, чем всегда. Самгин перешел в столовую, выпил стакан чаю, сочиняя план рассказа, который можно бы печатать в
новой газете. Дронов не являлся. И, ложась спать, Клим Иванович удовлетворенно подумал, что истекший день его жизни чрезвычайно значителен.
«Возраст охлаждает
чувство. Я слишком много истратил сил на борьбу против чужих мыслей, против шаблонов», — думал он, зажигая спичку, чтоб закурить
новую папиросу. Последнее время он все чаще замечал, что почти каждая его мысль имеет свою тень, свое эхо, но и та и другое как будто враждебны ему. Так случилось и в этот раз.
Подсчитав все маленькие достоинства Варвары, он не внес в свое отношение к ней ничего
нового, но
чувство недоверия заставило его присматриваться к ней более внимательно, и скоро он убедился, что это испытующее внимание она оценивает как любовь.
Еще недавно, на постройке железной дороги, Клим слышал «Дубинушку»; там ее пели лениво, унывно, для отдыха, а здесь бодрый ритм звучит властно командуя, знакомые слова кажутся
новыми и почему-то возбуждают тревожное
чувство.
Но еще страннее, еще неразгаданнее
чувство пробудилось бы в глубине души при взгляде на старушек, на ветхих лицах которых веяло равнодушием могилы, толкавшихся между
новым, смеющимся, живым человеком.
Тут села она на лавку и снова взглянула в зеркало и стала поправлять на голове свои косы. Взглянула на шею, на
новую сорочку, вышитую шелком, и тонкое
чувство самодовольствия выразилось на устах, на свежих ланитах и отсветилось в очах.
Раз случилось, что
новый губернатор нашей губернии, обозревая наездом наш городок, очень обижен был в своих лучших
чувствах, увидав Лизавету, и хотя понял, что это «юродивая», как и доложили ему, но все-таки поставил на вид, что молодая девка, скитающаяся в одной рубашке, нарушает благоприличие, а потому чтобы сего впредь не было.
Тем не менее
чувство, увлекавшее его, было столь сильно, что он, злобно топнув ногой в землю и опять себя выбранив, немедленно бросился в
новый путь, но уже не к Федору Павловичу, а к госпоже Хохлаковой.
И никогда еще не подымалось из груди его столько любви к этой роковой в судьбе его женщине, столько
нового, не испытанного им еще никогда
чувства,
чувства неожиданного даже для него самого,
чувства нежного до моления, до исчезновения пред ней.
Тем не менее, несмотря на всю смутную безотчетность его душевного состояния и на все угнетавшее его горе, он все же дивился невольно одному
новому и странному ощущению, рождавшемуся в его сердце: эта женщина, эта «страшная» женщина не только не пугала его теперь прежним страхом, страхом, зарождавшимся в нем прежде при всякой мечте о женщине, если мелькала таковая в его душе, но, напротив, эта женщина, которую он боялся более всех, сидевшая у него на коленях и его обнимавшая, возбуждала в нем вдруг теперь совсем иное, неожиданное и особливое
чувство,
чувство какого-то необыкновенного, величайшего и чистосердечнейшего к ней любопытства, и все это уже безо всякой боязни, без малейшего прежнего ужаса — вот что было главное и что невольно удивляло его.
Но Илюша, уже слышавший и знавший еще за три дня, что ему подарят маленькую собачку, и не простую, а настоящую меделянскую (что, конечно, было ужасно важно), хотя и показывал из тонкого и деликатного
чувства, что рад подарку, но все, и отец и мальчики, ясно увидели, что
новая собачка, может быть, только еще сильнее шевельнула в его сердечке воспоминание о несчастной, им замученной Жучке.
— А и я с тобой, я теперь тебя не оставлю, на всю жизнь с тобой иду, — раздаются подле него милые, проникновенные
чувством слова Грушеньки. И вот загорелось все сердце его и устремилось к какому-то свету, и хочется ему жить и жить, идти и идти в какой-то путь, к
новому зовущему свету, и скорее, скорее, теперь же, сейчас!
Они знают, что война есть великое зло и кара за грехи человечества, но они видят смысл мировых событий и вступают в
новый исторический период без того
чувства уныния и отброшенности, которое ощущают люди первого типа, ни в чем не прозревающие внутреннего смысла.
И он испытывал
чувство радости путешественника, открывшего
новый, неизвестный и прекрасный мир.
Она в первую минуту вспомнила смутно о том
новом чудном мире
чувств и мыслей, который открыт был ей прелестным юношей, любившим ее и любимым ею, и потом об его непонятной жестокости и целом ряде унижений, страданий, которые последовали за этим волшебным счастьем и вытекали из него.
Вспоминая теперь свое
чувство сожаления к потере собственности, которое он испытал в Кузминском, Нехлюдов удивлялся на то, как мог он испытать это
чувство; теперь он испытывал неперестающую радость освобождения и
чувство новизны, подобное тому, которое должен испытывать путешественник, открывая
новые земли.
«Да, да, она совсем другой человек», — думал Нехлюдов, испытывая после прежних сомнений совершенно
новое, никогда не испытанное им
чувство уверенности в непобедимости любви.
Чувство это было то самое простое
чувство жалости и умиления, которое он испытал в первый раз на свидании с нею в тюрьме и потом, с
новой силой, после больницы, когда он, поборов свое отвращение, простил ее за воображаемую историю с фельдшером (несправедливость которой разъяснилась потом); это было то же самое
чувство, но только с тою разницею, что тогда оно было временно, теперь же оно стало постоянным.
Затихшее было жестокое
чувство оскорбленной гордости поднялось в нем с
новой силой, как только она упомянула о больнице. «Он, человек света, за которого за счастье сочла бы выдти всякая девушка высшего круга, предложил себя мужем этой женщине, и она не могла подождать и завела шашни с фельдшером», думал он, с ненавистью глядя на нее.
На него пахнуло и
новое, свежее, почти никогда не испытанное им, как казалось ему,
чувство — дружбы к женщине: он вкусил этого, по его выражению, «именинного кулича» помимо ее красоты, помимо всяких чувственных движений грубой натуры и всякого любовного сентиментализма.
Он, однако, продолжал работать над собой, чтобы окончательно завоевать спокойствие, опять ездил по городу, опять заговаривал с смотрительской дочерью и предавался необузданному веселью от ее ответов. Даже иногда вновь пытался возбудить в Марфеньке какую-нибудь искру поэтического, несколько мечтательного, несколько бурного
чувства, не к себе, нет, а только повеять на нее каким-нибудь свежим и
новым воздухом жизни, но все отскакивало от этой ясной, чистой и тихой натуры.
Чем ближе я присматривался к этому человеку, тем больше он мне нравился. С каждым днем я открывал в нем
новые достоинства. Раньше я думал, что эгоизм особенно свойствен дикому человеку, а
чувство гуманности, человеколюбия и внимания к чужому интересу присуще только европейцам. Не ошибся ли я? Под эти мысли я опять задремал и проспал до утра.
Если бы от природы была во мне сила создать что-нибудь маленькое
новое в науке, я от этого
чувства приобрел бы силу пересоздать науку.
Итак, в религиозном переживании дано — и в этом есть самое его существо — непосредственное касание мирам иным, ощущение высшей, божественной реальности, дано
чувство Бога, притом не вообще, in abstracto, но именно для данного человека; человек в себе и чрез себя обретает
новый мир, пред которым трепещет от страха, радости, любви, стыда, покаяния.
При рождении
нового ребенка вдруг становится ясным и достоверным, что вновь родившийся на самом деле всегда существовал у своих родителей, извечно с ними, и даже не может быть представлен для них несуществующим [И для этого
чувства находится многое объясненным в учении А. Н. Шмидт.].
На это нельзя ответить одним умозрением (как обычно принято думать) или же опытом имманентным, на это можно ответить лишь
новым опытом, расширением и преобразованием опыта, предполагая, конечно, что наше космическое естество узнает особым, совершенно неопределимым и ни к чему не сводимым
чувством область иного мира, для него «сверхъестественную».
Вместе с
чувством исполняющейся полноты времен и надвигающегося конца не загорится ли в сердцах
новая молитва и пророчественное вдохновение — о воскресении?