Неточные совпадения
Чего ж надеялся Обломов? Он думал, что в
письме сказано будет определительно, сколько он получит дохода, и, разумеется, как можно больше, тысяч, например, шесть, семь; что дом еще хорош, так что по нужде в нем можно жить, пока будет строиться
новый; что, наконец, поверенный пришлет тысячи три, четыре, — словом, что в
письме он прочтет тот же смех, игру жизни и любовь, что читал в записках Ольги.
По этому плану предполагалось ввести разные
новые экономические, полицейские и другие меры. Но план был еще далеко не весь обдуман, а неприятные
письма старосты ежегодно повторялись, побуждали его к деятельности и, следовательно, нарушали покой. Обломов сознавал необходимость до окончания плана предпринять что-нибудь решительное.
Он догнал жизнь, то есть усвоил опять все, от чего отстал давно; знал, зачем французский посланник выехал из Рима, зачем англичане посылают корабли с войском на Восток; интересовался, когда проложат
новую дорогу в Германии или Франции. Но насчет дороги через Обломовку в большое село не помышлял, в палате доверенность не засвидетельствовал и Штольцу ответа на
письма не послал.
Но он был в затруднении, о чем думать: о
письме ли старосты, о переезде ли на
новую квартиру, приняться ли сводить счеты? Он терялся в приливе житейских забот и все лежал, ворочаясь с боку на бок. По временам только слышались отрывистые восклицания: «Ах, Боже мой! Трогает жизнь, везде достает».
Но на самом-то деле эти два несчастья, то есть зловещее
письмо старосты и переезд на
новую квартиру, перестали тревожить Обломова и поступали уже только в ряд беспокойных воспоминаний.
— А знаешь, что делается в Обломовке? Ты не узнаешь ее! — сказал Штольц. — Я не писал к тебе, потому что ты не отвечаешь на
письма. Мост построен, дом прошлым летом возведен под крышу. Только уж об убранстве внутри ты хлопочи сам, по своему вкусу — за это не берусь. Хозяйничает
новый управляющий, мой человек. Ты видел в ведомости расходы…
Он должен был признать, что другой успел бы написать все
письма, так что который и что ни разу не столкнулись бы между собою, другой и переехал бы на
новую квартиру, и план исполнил бы, и в деревню съездил бы…
Письмо было от моего приятеля. Охотник до всяких новостей, он обещал меня в отсутствии снабжать оными и сдержал слово. Между тем к кибитке моей подделали
новую ось, которая, по счастию, была в запасе. Едучи, я читал...
Почтмейстер. Знаю, знаю… Этому не учите, это я делаю не то чтоб из предосторожности, а больше из любопытства: смерть люблю узнать, что есть
нового на свете. Я вам скажу, что это преинтересное чтение. Иное
письмо с наслажденьем прочтешь — так описываются разные пассажи… а назидательность какая… лучше, чем в «Московских ведомостях»!
Когда Левин вошел наверх, жена его сидела у
нового серебряного самовара за
новым чайным прибором и, посадив у маленького столика старую Агафью Михайловну с налитою ей чашкой чая, читала
письмо Долли, с которою они были в постоянной и частой переписке.
Как-то вечером Клим понес писателю
новую книгу журнала. Катин встретил его, размахивая измятым
письмом, радостно крича...
С приходом в порт Ллойд у нас было много приятных ожиданий, оттого мы и приближались неравнодушно к
новому берегу, нужды нет, что он пустой. Там ожидали нас: корвет из Камчатки, транспорт из Ситхи и курьеры из России, которые, конечно, привезли
письма. Все волновались этими надеждами.
Я заглянул за борт: там целая флотилия лодок, нагруженных всякой всячиной, всего более фруктами. Ананасы лежали грудами, как у нас репа и картофель, — и какие! Я не думал, чтоб они достигали такой величины и красоты. Сейчас разрезал один и начал есть: сок тек по рукам, по тарелке, капал на пол. Хотел писать
письмо к вам, но меня тянуло на палубу. Я покупал то раковину, то другую безделку, а более вглядывался в эти
новые для меня лица. Что за живописный народ индийцы и что за неживописный — китайцы!
В
Новый год, вечером, когда у нас все уже легли, приехали два чиновника от полномочных, с двумя второстепенными переводчиками, Сьозой и Льодой, и привезли ответ на два вопроса. К. Н. Посьет спал; я ходил по палубе и встретил их. В бумаге сказано было, что полномочные теперь не могут отвечать на предложенные им вопросы, потому что у них есть ответ верховного совета на
письмо из России и что, по прочтении его, адмиралу, может быть, ответы на эти вопросы и не понадобятся. Нечего делать, надо было подождать.
Дня через три приехали опять гокейнсы, то есть один Баба и другой, по обыкновению
новый, смотреть фрегат. Они пожелали видеть адмирала, объявив, что привезли ответ губернатора на
письма от адмирала и из Петербурга. Баниосы передали, что его превосходительство «увидел
письмо с удовольствием и хорошо понял» и что постарается все исполнить. Принять адмирала он, без позволения, не смеет, но что послал уже курьера в Едо и ответ надеется получить скоро.
Но нам было не до спанья: мы радовались, что, по обязательности адмирала, с помощию взятых им у банкиров Томсона и К0 рекомендательных
писем, мы увидим много
нового и занимательного.
С тех пор законодательная деятельность в городе Глупове закипела. Не проходило дня, чтоб не явилось
нового подметного
письма и чтобы глуповцы не были чем-нибудь обрадованы. Настал наконец момент, когда Беневоленский начал даже помышлять о конституции.
— Барыня, голубушка, барыня, эстафет прискакал! — восклицала она весело и запыхавшись. — Тарантас из Мокрого за вами, Тимофей ямщик на тройке, сейчас
новых лошадей переложат…
Письмо,
письмо, барыня, вот
письмо!
Да и в самом этом первом
письме «офицера», которое показали Митеньке, говорилось о приезде этого
нового соперника весьма неопределенно:
письмо было очень туманное, очень высокопарное и наполнено лишь чувствительностью.
— Получили, получили
письмо о
новом чуде? — быстро, нервно заговорила она.
— Это оттого, что ваш палец в воде. Ее нужно сейчас же переменить, потому что она мигом нагреется. Юлия, мигом принеси кусок льду из погреба и
новую полоскательную чашку с водой. Ну, теперь она ушла, я о деле: мигом, милый Алексей Федорович, извольте отдать мне мое
письмо, которое я вам прислала вчера, — мигом, потому что сейчас может прийти маменька, а я не хочу…
Подле прибора лежали полученные
письма, газеты и
новая книжка «Revue des deux Mondes».
Леонтий обмер, увидя тысячи три волюмов — и старые, запыленные, заплесневелые книги получили
новую жизнь, свет и употребление, пока, как видно из
письма Козлова, какой-то Марк чуть было не докончил дела мышей.
— Врал, хвастал, не понимал ничего, Борис, — сказал он, — и не случись этого… я никогда бы и не понял. Я думал, что я люблю древних людей, древнюю жизнь, а я просто любил… живую женщину; и любил и книги, и гимназию, и древних, и
новых людей, и своих учеников… и тебя самого… и этот — город, вот с этим переулком, забором и с этими рябинами — потому только — что ее любил! А теперь это все опротивело, я бы готов хоть к полюсу уехать… Да, я это недавно узнал: вот как тут корчился на полу и читал ее
письмо.
Мои
письма становились все тревожнее; с одной стороны, я глубоко чувствовал не только свою вину перед Р., но
новую вину лжи, которую брал на себя молчанием. Мне казалось, что я пал, недостоин иной любви… а любовь росла и росла.
Год спустя, в Ницце, явился ко мне Орсини, отдал программу, разные прокламации европейского центрального комитета и
письмо от Маццини с
новым предложением.
Мы переписывались, и очень, с 1824 года, но
письма — это опять перо и бумага, опять учебный стол с чернильными пятнами и иллюстрациями, вырезанными перочинным ножом; мне хотелось ее видеть, говорить с ней о
новых идеях — и потому можно себе представить, с каким восторгом я услышал, что кузина приедет в феврале (1826) и будет у нас гостить несколько месяцев.
В моих
письмах рядом с истинным чувством — ломаные выражения, изысканные, эффектные слова, явное влияние школы Гюго и
новых французских романистов.
Молодой девушке не хотелось еще раз играть ту же отвратительную и скучную роль, она, видя, что дело принимает серьезный оборот, написала ему
письмо, прямо, открыто и просто говорила ему, что любит другого, доверялась его чести и просила не прибавлять ей
новых страданий.
Меня посещали и писали мне
письма молодые люди
новой христианской настроенности.
Письма их я читал, но видеть, как они живут на
новых местах, мне не приходилось.
Все устремили взгляды на Птицына, читавшего
письмо. Общее любопытство получило
новый и чрезвычайный толчок. Фердыщенку не сиделось; Рогожин смотрел в недоумении и в ужасном беспокойстве переводил взгляды то на князя, то на Птицына. Дарья Алексеевна в ожидании была как на иголках. Даже Лебедев не утерпел, вышел из своего угла, и, согнувшись в три погибели, стал заглядывать в
письмо чрез плечо Птицына, с видом человека, опасающегося, что ему сейчас дадут за это колотушку.
В первый момент доктор не придал
письму никакого значения, как безыменной клевете, но потом оно его начало беспокоить с
новой точки зрения: лично сам он мог наплевать на все эти сплетни, но ведь о них, вероятно, говорит целый город.
Из
писем Серафимы Анфуса Гавриловна знала их жизнь и заочно восторгалась
новым зятем.
— Да, это так, — подумавши немножко, сказал Николай Александрыч. — А какие ж
новые правила вводит Максим? Из твоих
писем трудно понять, что это за правила…
—
Нового ничего нет, — ответил Доронин. — Что вечор говорил, то и седни скажу: буду ждать
письма от Меркулова.
Узнав из
письма, присланного паломником из Лукерьина, что Патапа Максимыча хоть обедом не корми, только выпарь хорошенько, отец Михаил тотчас послал в баню троих трудников с скобелями и рубанками и велел им как можно чище и глаже выстрогать всю баню — и полки, и лавки, и пол, и стены, чтобы вся была как
новая. Чуть не с полночи жарили баню, варили щелоки, кипятили квас с мятой для распариванья веников и поддаванья на каменку.
Патап Максимыч дела свои на базаре кончил ладно.
Новый заказ, и большой заказ, на посуду он получил, чтоб к весне непременно выставить на пристань тысяч на пять рублей посуды, кроме прежде заказанной; долг ему отдали, про который и думать забыл;
письма из Балакова получил: приказчик там сходно пшеницу купил, будут барыши хорошие; вечерню выстоял,
нового попа в служении видел; со Снежковым встретился, насчет Настиной судьбы толковал; дело, почитай, совсем порешили. Такой ладный денек выпал, что редко бывает.
Но пикантно — и для личности будущего издателя"
Нового времени"знаменательно — то, что он мое
письмо показал Коршу и сознался мне в этом с легким сердцем. И еще пикантнее то, что сам Корш, уволивший меня без всякой основательной причины, весной, когда Парижская коммуна переживала осаду, обратился ко мне с предложением: не хочу ли я по английским газетам составлять заметки об этой осаде.
В конце
письма «вельможа» с большим вниманием входит в положение скромного чиновника, как человека семейного, для которого перевод сопряжен с неудобствами, но с тем вместе указывает, что
новое назначение открывает ему широкие виды на будущее, и просит приехать как можно скорее…
Мало того: Лиза уверяет о какой-то развязке «вечной истории» и о том, что у мамы о нем имеются некоторые сведения, и уже позднейшие; сверх того, там несомненно знают и про
письмо Катерины Николаевны (это я сам приметил) и все-таки не верят его «воскресению в
новую жизнь», хотя и выслушали меня внимательно.
— Я не послал
письма. Она решила не посылать. Она мотивировала так: если пошлю
письмо, то, конечно, сделаю благородный поступок, достаточный, чтоб смыть всю грязь и даже гораздо больше, но вынесу ли его сам? Ее мнение было то, что и никто бы не вынес, потому что будущность тогда погибла и уже воскресение к
новой жизни невозможно. И к тому же, добро бы пострадал Степанов; но ведь он же был оправдан обществом офицеров и без того. Одним словом — парадокс; но она удержала меня, и я ей отдался вполне.
Но о содержании наших
писем и о том, о чем мы переговорили, прощаясь перед отъездом, я умолчу: это уже другая история, совсем
новая история, и даже, может быть, вся она еще в будущем.
Я не нашел нужным скрывать и, почти в раздражении на Версилова, передал все о вчерашнем
письме к нему Катерины Николаевны и об эффекте
письма, то есть о воскресении его в
новую жизнь. К удивлению моему, факт
письма ее нимало не удивил, и я догадался, что она уже о нем знала.
Как нарочно, за несколько дней до получения
письма я узнал
новое деревенское удовольствие, которое мне очень полюбилось...
В один прекрасный день он получил по городской почте
письмо, в котором довольно красивым женским почерком было выражено, что «слух о женском приюте, основанном им, Белоярцевым, разнесся повсюду и обрадовал не одно угнетенное женское сердце; что имя его будет более драгоценным достоянием истории, чем имена всех людей, величаемых ею героями и спасителями; что с него только начинается
новая эпоха для лишенных всех прав и обессиленных воспитанием русских женщин» и т. п.
На
письмо Белоярцева отвечали другим
письмом, и завязалась переписка, весьма жаркая и весьма занимавшая нашего гражданина. Но наконец ему надоело переписываться с незнакомкой, и он пожелал видеть свою
новую обожательницу.
Княгиню ждали еще только недели через две, но коляска с переменными лошадьми уже третий день ездила на станцию, для встречи ехавшей ранее княгини «камер-фрейлины» Александры Яковлевны, — как княгиня в
письме в контору наименовала свою
новую любимицу.
По возвращении в гостиницу, Николая Леопольдовича ожидал
новый сюрприз. Не успел он войти в номер, как служащий в коридоре лакей подал ему
письмо, на конверте которого был бланк редакции «петуховской газеты». Гиршфельд разорвал конверт и прочел
письмо следующего содержания, написанное тоже на редакционном бланке.
— Еще ругается, пропоец этакий!.. Ну, приди ты у меня в другой раз, я те спроважу в полицию! — проговорил ему вслед солдат;
письмо Янгуржеева, впрочем, он отдал Лябьевым, от которых через горничную получил
новое приказание никогда не принимать Янгуржеева.