Неточные совпадения
Чем кто ближе с ним сходился, тому он скорее всех насаливал: распускал небылицу, глупее которой трудно выдумать, расстроивал свадьбу, торговую сделку и вовсе
не почитал себя вашим неприятелем; напротив, если случай приводил его опять встретиться с вами, он обходился вновь по-дружески и даже
говорил: «Ведь ты такой подлец,
никогда ко мне
не заедешь».
— Иван Петрович выше ростом, а этот и низенький и худенький; тот
говорит громко, басит и
никогда не смеется, а этот черт знает что: пищит птицей и все смеется».
— Простите, Павел Иванович, я виноват! — сказал тронутый Тентетников, схвативши признательно обе его руки. — Ваше доброе участие мне дорого, клянусь! Но оставим этот разговор,
не будем больше
никогда об этом
говорить.
Чичиков
никогда не чувствовал себя в таком веселом расположении, воображал себя уже настоящим херсонским помещиком,
говорил об разных улучшениях: о трехпольном хозяйстве, о счастии и блаженстве двух душ, и стал читать Собакевичу послание в стихах Вертера к Шарлотте, [Вертер и Шарлотта — герои сентиментального романа И.-В.
Никогда не говорили они: «я высморкалась», «я вспотела», «я плюнула», а
говорили: «я облегчила себе нос», «я обошлась посредством платка».
— «
Никогда,
никогда, —
говорил управляющий казенными фабриками, — поверьте,
никогда это
не может быть.
Никогда он
не говорил: «вы пошли», но: «вы изволили пойти», «я имел честь покрыть вашу двойку» и тому подобное.
— „А солдатскую шинель, —
говорит капитан-исправник, загвоздивши тебе опять в придачу кое-какое крепкое словцо, — зачем стащил? и у священника тоже сундук с медными деньгами?“ — „Никак нет, —
говоришь ты,
не сдвинувшись, — в воровском деле
никогда еще
не оказывался“.
Сами купцы
говорят, что
никогда не было такого съезда.
Он был храбр,
говорил мало, но резко; никому
не поверял своих душевных и семейных тайн; вина почти вовсе
не пил, за молодыми казачками, — которых прелесть трудно постигнуть,
не видав их, — он
никогда не волочился.
Говорили, однако, что жена полковника была неравнодушна к его выразительным глазам; но он
не шутя сердился, когда об этом намекали.
— Печорин был долго нездоров, исхудал, бедняжка; только
никогда с этих пор мы
не говорили о Бэле: я видел, что ему будет неприятно, так зачем же? Месяца три спустя его назначили в е….й полк, и он уехал в Грузию. Мы с тех пор
не встречались, да, помнится, кто-то недавно мне
говорил, что он возвратился в Россию, но в приказах по корпусу
не было. Впрочем, до нашего брата вести поздно доходят.
—
Никогда вы этого
не говорили! — резко и с азартом ответил Раскольников.
Сказав это, он вдруг смутился и побледнел: опять одно недавнее ужасное ощущение мертвым холодом прошло по душе его; опять ему вдруг стало совершенно ясно и понятно, что он сказал сейчас ужасную ложь, что
не только
никогда теперь
не придется ему успеть наговориться, но уже ни об чем больше,
никогда и ни с кем, нельзя ему теперь
говорить. Впечатление этой мучительной мысли было так сильно, что он, на мгновение, почти совсем забылся, встал с места и,
не глядя ни на кого, пошел вон из комнаты.
— Он ничего и
никогда сам об этой истории со мною
не говорил, — осторожно отвечал Разумихин, — но я кой-что слышал от самой госпожи Зарницыной, которая тоже, в своем роде,
не из рассказчиц, и что слышал, то, пожалуй, несколько даже и странно…
Он
никогда не говорил с ними о боге и о вере, но они хотели убить его как безбожника; он молчал и
не возражал им. Один каторжный бросился было на него в решительном исступлении; Раскольников ожидал его спокойно и молча: бровь его
не шевельнулась, ни одна черта его лица
не дрогнула. Конвойный успел вовремя стать между ним и убийцей —
не то пролилась бы кровь.
«Конечно, — пробормотал он про себя через минуту, с каким-то чувством самоунижения, — конечно, всех этих пакостей
не закрасить и
не загладить теперь
никогда… а стало быть, и думать об этом нечего, а потому явиться молча и… исполнить свои обязанности… тоже молча, и… и
не просить извинения, и ничего
не говорить, и… и уж, конечно, теперь все погибло!»
Изо ста кроликов
никогда не составится лошадь, изо ста подозрений
никогда не составится доказательства, ведь вот как одна английская пословица
говорит, да ведь это только благоразумие-с, а со страстями-то, со страстями попробуйте справиться, потому и следователь человек-с.
— Но ты
никогда не говорила, даже ничем
не выразила… —
говорил он.
Они
никогда не смущали себя никакими туманными умственными или нравственными вопросами: оттого всегда и цвели здоровьем и весельем, оттого там жили долго; мужчины в сорок лет походили на юношей; старики
не боролись с трудной, мучительной смертью, а, дожив до невозможности, умирали как будто украдкой, тихо застывая и незаметно испуская последний вздох. Оттого и
говорят, что прежде был крепче народ.
— Что же это: врожденная неспособность вследствие законов природы, —
говорил он, — или недостаток подготовки, воспитания?.. Где же эта симпатия,
не теряющая
никогда естественной прелести,
не одевающаяся в шутовский наряд, видоизменяющаяся, но
не гаснущая? Какой естественный цвет и краски этого разлитого повсюду и всенаполняющего собой блага, этого сока жизни?
Движения его были смелы и размашисты;
говорил он громко, бойко и почти всегда сердито; если слушать в некотором отдалении, точно будто три пустые телеги едут по мосту.
Никогда не стеснялся он ничьим присутствием и в карман за словом
не ходил и вообще постоянно был груб в обращении со всеми,
не исключая и приятелей, как будто давал чувствовать, что, заговаривая с человеком, даже обедая или ужиная у него, он делает ему большую честь.
— К чему ты
говоришь мне эти ужасы? — сказала она покойно. — Я
не пойду
никогда этим путем.
—
Не брани меня, Андрей, а лучше в самом деле помоги! — начал он со вздохом. — Я сам мучусь этим; и если б ты посмотрел и послушал меня вот хоть бы сегодня, как я сам копаю себе могилу и оплакиваю себя, у тебя бы упрек
не сошел с языка. Все знаю, все понимаю, но силы и воли нет. Дай мне своей воли и ума и веди меня куда хочешь. За тобой я, может быть, пойду, а один
не сдвинусь с места. Ты правду
говоришь: «Теперь или
никогда больше». Еще год — поздно будет!
— Я его
не знаю,
не видал
никогда, —
говорил Алексеев, открывая табакерку.
Может быть, Илюша уж давно замечает и понимает, что
говорят и делают при нем: как батюшка его, в плисовых панталонах, в коричневой суконной ваточной куртке, день-деньской только и знает, что ходит из угла в угол, заложив руки назад, нюхает табак и сморкается, а матушка переходит от кофе к чаю, от чая к обеду; что родитель и
не вздумает
никогда поверить, сколько копен скошено или сжато, и взыскать за упущение, а подай-ко ему
не скоро носовой платок, он накричит о беспорядках и поставит вверх дном весь дом.
— Подпишет, кум, подпишет, свой смертный приговор подпишет и
не спросит что, только усмехнется, «Агафья Пшеницына» подмахнет в сторону, криво и
не узнает
никогда, что подписала. Видишь ли: мы с тобой будем в стороне: сестра будет иметь претензию на коллежского секретаря Обломова, а я на коллежской секретарше Пшеницыной. Пусть немец горячится — законное дело! —
говорил он, подняв трепещущие руки вверх. — Выпьем, кум!
Она иногда читала,
никогда не писала, но
говорила хорошо, впрочем, больше по-французски. Однако ж она тотчас заметила, что Обломов
не совсем свободно владеет французским языком, и со второго дня перешла на русскую речь.
Он
не чертил ей таблиц и чисел, но
говорил обо всем, многое читал,
не обегая педантически и какой-нибудь экономической теории, социальных или философских вопросов, он
говорил с увлечением, с страстью: он как будто рисовал ей бесконечную, живую картину знания. После из памяти ее исчезали подробности, но
никогда не сглаживался в восприимчивом уме рисунок,
не пропадали краски и
не потухал огонь, которым он освещал творимый ей космос.
— Ну, ты
никогда этак
не кончишь, — сказал Илья Ильич, — поди-ка к себе, а счеты подай мне завтра, да позаботься о бумаге и чернилах… Этакая куча денег!
Говорил, чтоб понемножку платить, — нет, норовит все вдруг… народец!
— Знаю, знаю, мой невинный ангел, но это
не я
говорю, это скажут люди, свет, и
никогда не простят тебе этого. Пойми, ради Бога, чего я хочу. Я хочу, чтоб ты и в глазах света была чиста и безукоризненна, какова ты в самом деле…
Пенсильванская область в основательном своем законоположении, в главе 1, в предложительном объявлении прав жителей пенсильванских, в 12 статье
говорит: «Народ имеет право
говорить, писать и обнародовать свои мнения; следовательно, свобода печатания
никогда не долженствует быть затрудняема».
Городничий. Ну, а что из того, что вы берете взятки борзыми щенками? Зато вы в бога
не веруете; вы в церковь
никогда не ходите; а я, по крайней мере, в вере тверд и каждое воскресенье бываю в церкви. А вы… О, я знаю вас: вы если начнете
говорить о сотворении мира, просто волосы дыбом поднимаются.
Невежливого слова
никогда не услышишь, всякой тебе
говорит «вы».
Лука Лукич. Что ж мне, право, с ним делать? Я уж несколько раз ему
говорил. Вот еще на днях, когда зашел было в класс наш предводитель, он скроил такую рожу, какой я
никогда еще
не видывал. Он-то ее сделал от доброго сердца, а мне выговор: зачем вольнодумные мысли внушаются юношеству.
Анна Андреевна. Пустяки, совершенные пустяки! Я
никогда не была червонная дама. (Поспешно уходит вместе с Марьей Антоновной и
говорит за сценою.)Этакое вдруг вообразится! червонная дама! Бог знает что такое!
— Милочка, —
говорил я, лаская ее и целуя в морду, — мы нынче едем; прощай!
никогда больше
не увидимся.
— Так ты меня очень любишь? — Она молчит с минуту, потом
говорит: — Смотри, всегда люби меня,
никогда не забывай. Если
не будет твоей мамаши, ты
не забудешь ее?
не забудешь, Николенька?
Она
не только
никогда не говорила, но и
не думала, кажется, о себе: вся жизнь ее была любовь и самопожертвование.
«Нет,
говорит, я лучше замуж
не пойду, если нельзя Нашу с собой взять; я Нашу
никогда не покину».
Знаю только то, что он с пятнадцатого года стал известен как юродивый, который зиму и лето ходит босиком, посещает монастыри, дарит образочки тем, кого полюбит, и
говорит загадочные слова, которые некоторыми принимаются за предсказания, что никто
никогда не знал его в другом виде, что он изредка хаживал к бабушке и что одни
говорили, будто он несчастный сын богатых родителей и чистая душа, а другие, что он просто мужик и лентяй.
— Я знала только то, что что-то было, что ее ужасно мучало, и что она просила меня
никогда не говорить об этом. А если она
не сказала мне, то она никому
не говорила. Но что же у вас было? Скажите мне.
— Варя! — сказал он, строго глядя на нее, — я выстрелил в себя нечаянно. И, пожалуйста,
никогда не говори про это и так скажи всем. А то это слишком глупо!
Само собою разумеется, что он
не говорил ни с кем из товарищей о своей любви,
не проговаривался и в самых сильных попойках (впрочем, он
никогда не бывал так пьян, чтобы терять власть над собой) и затыкал рот тем из легкомысленных товарищей, которые пытались намекать ему на его связь.
— Я
никогда не говорил этого; я
говорил, что
не сочувствую этой внезапной любви.
Было самое скучное, тяжелое в деревне осеннее время, и потому Вронский, готовясь к борьбе, со строгим и холодным выражением, как он
никогда прежде
не говорил с Анной, объявил ей о своем отъезде.
— Я только что пришел. Ils ont été charmants. [Они были восхитительны.] Представьте себе, напоили меня, накормили. Какой хлеб, это чудо! Délicieux! [Прелестно!] И водка — я
никогда вкуснее
не пил! И ни за что
не хотели взять деньги. И все
говорили: «
не обсудись», как-то.
Дарья Александровна
не возражала. Она вдруг почувствовала, что стала уж так далека от Анны, что между ними существуют вопросы, в которых они
никогда не сойдутся и о которых лучше
не говорить.
— Ну, я очень рад был, что встретил Вронского. Мне очень легко и просто было с ним. Понимаешь, теперь я постараюсь
никогда не видаться с ним, но чтоб эта неловкость была кончена, — сказал он и, вспомнив, что он, стараясь
никогда не видаться, тотчас же поехал к Анне, он покраснел. — Вот мы
говорим, что народ пьет;
не знаю, кто больше пьет, народ или наше сословие; народ хоть в праздник, но…
И сами они, высказываясь,
говорили многое, но
никогда не говорили того, в чем состояла их настоящая цель.
— Ну, нет, — сказала графиня, взяв ее за руку, — я бы с вами объехала вокруг света и
не соскучилась бы. Вы одна из тех милых женщин, с которыми и
поговорить и помолчать приятно. А о сыне вашем, пожалуйста,
не думайте; нельзя же
никогда не разлучаться.