Неточные совпадения
Движения его были смелы и размашисты;
говорил он громко, бойко и почти всегда сердито; если слушать в некотором отдалении, точно будто три пустые телеги едут по мосту.
Никогда не стеснялся он ничьим присутствием и в карман за словом
не ходил и вообще постоянно был груб в обращении со всеми,
не исключая и приятелей, как будто давал чувствовать, что, заговаривая с человеком, даже обедая или ужиная у него, он делает ему большую честь.
— Я его
не знаю,
не видал
никогда, —
говорил Алексеев, открывая табакерку.
— Ну, ты
никогда этак
не кончишь, — сказал Илья Ильич, — поди-ка к себе, а счеты подай мне завтра, да позаботься о бумаге и чернилах… Этакая куча денег!
Говорил, чтоб понемножку платить, — нет, норовит все вдруг… народец!
Может быть, Илюша уж давно замечает и понимает, что
говорят и делают при нем: как батюшка его, в плисовых панталонах, в коричневой суконной ваточной куртке, день-деньской только и знает, что ходит из угла в угол, заложив руки назад, нюхает табак и сморкается, а матушка переходит от кофе к чаю, от чая к обеду; что родитель и
не вздумает
никогда поверить, сколько копен скошено или сжато, и взыскать за упущение, а подай-ко ему
не скоро носовой платок, он накричит о беспорядках и поставит вверх дном весь дом.
Они
никогда не смущали себя никакими туманными умственными или нравственными вопросами: оттого всегда и цвели здоровьем и весельем, оттого там жили долго; мужчины в сорок лет походили на юношей; старики
не боролись с трудной, мучительной смертью, а, дожив до невозможности, умирали как будто украдкой, тихо застывая и незаметно испуская последний вздох. Оттого и
говорят, что прежде был крепче народ.
—
Не брани меня, Андрей, а лучше в самом деле помоги! — начал он со вздохом. — Я сам мучусь этим; и если б ты посмотрел и послушал меня вот хоть бы сегодня, как я сам копаю себе могилу и оплакиваю себя, у тебя бы упрек
не сошел с языка. Все знаю, все понимаю, но силы и воли нет. Дай мне своей воли и ума и веди меня куда хочешь. За тобой я, может быть, пойду, а один
не сдвинусь с места. Ты правду
говоришь: «Теперь или
никогда больше». Еще год — поздно будет!
Она иногда читала,
никогда не писала, но
говорила хорошо, впрочем, больше по-французски. Однако ж она тотчас заметила, что Обломов
не совсем свободно владеет французским языком, и со второго дня перешла на русскую речь.
— Но ты
никогда не говорила, даже ничем
не выразила… —
говорил он.
— К чему ты
говоришь мне эти ужасы? — сказала она покойно. — Я
не пойду
никогда этим путем.
— Знаю, знаю, мой невинный ангел, но это
не я
говорю, это скажут люди, свет, и
никогда не простят тебе этого. Пойми, ради Бога, чего я хочу. Я хочу, чтоб ты и в глазах света была чиста и безукоризненна, какова ты в самом деле…
— Подпишет, кум, подпишет, свой смертный приговор подпишет и
не спросит что, только усмехнется, «Агафья Пшеницына» подмахнет в сторону, криво и
не узнает
никогда, что подписала. Видишь ли: мы с тобой будем в стороне: сестра будет иметь претензию на коллежского секретаря Обломова, а я на коллежской секретарше Пшеницыной. Пусть немец горячится — законное дело! —
говорил он, подняв трепещущие руки вверх. — Выпьем, кум!
— Что же это: врожденная неспособность вследствие законов природы, —
говорил он, — или недостаток подготовки, воспитания?.. Где же эта симпатия,
не теряющая
никогда естественной прелести,
не одевающаяся в шутовский наряд, видоизменяющаяся, но
не гаснущая? Какой естественный цвет и краски этого разлитого повсюду и всенаполняющего собой блага, этого сока жизни?
Он
не чертил ей таблиц и чисел, но
говорил обо всем, многое читал,
не обегая педантически и какой-нибудь экономической теории, социальных или философских вопросов, он
говорил с увлечением, с страстью: он как будто рисовал ей бесконечную, живую картину знания. После из памяти ее исчезали подробности, но
никогда не сглаживался в восприимчивом уме рисунок,
не пропадали краски и
не потухал огонь, которым он освещал творимый ей космос.
Неточные совпадения
Чем кто ближе с ним сходился, тому он скорее всех насаливал: распускал небылицу, глупее которой трудно выдумать, расстроивал свадьбу, торговую сделку и вовсе
не почитал себя вашим неприятелем; напротив, если случай приводил его опять встретиться с вами, он обходился вновь по-дружески и даже
говорил: «Ведь ты такой подлец,
никогда ко мне
не заедешь».
— Иван Петрович выше ростом, а этот и низенький и худенький; тот
говорит громко, басит и
никогда не смеется, а этот черт знает что: пищит птицей и все смеется».
— Простите, Павел Иванович, я виноват! — сказал тронутый Тентетников, схвативши признательно обе его руки. — Ваше доброе участие мне дорого, клянусь! Но оставим этот разговор,
не будем больше
никогда об этом
говорить.
Чичиков
никогда не чувствовал себя в таком веселом расположении, воображал себя уже настоящим херсонским помещиком,
говорил об разных улучшениях: о трехпольном хозяйстве, о счастии и блаженстве двух душ, и стал читать Собакевичу послание в стихах Вертера к Шарлотте, [Вертер и Шарлотта — герои сентиментального романа И.-В.
Никогда не говорили они: «я высморкалась», «я вспотела», «я плюнула», а
говорили: «я облегчила себе нос», «я обошлась посредством платка».