Неточные совпадения
В три-четыре недели он уже так набил руку в таможенном деле,
что знал решительно все: даже
не весил,
не мерил, а по фактуре узнавал, сколько в
какой штуке аршин сукна или
иной материи; взявши в руку сверток, он мог сказать вдруг, сколько в нем фунтов.
— Да
чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а
не души; а у меня
что ядреный орех, все на отбор:
не мастеровой, так
иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и
не делал,
как только рессорные. И
не то,
как бывает московская работа,
что на один час, — прочность такая, сам и обобьет, и лаком покроет!
Помещики попроигрывались в карты, закутили и промотались
как следует; все полезло в Петербург служить; имения брошены, управляются
как ни попало, подати уплачиваются с каждым годом труднее, так мне с радостью уступит их каждый уже потому только, чтобы
не платить за них подушных денег; может, в другой раз так случится,
что с
иного и я еще зашибу за это копейку.
А уж куды бывает метко все то,
что вышло из глубины Руси, где нет ни немецких, ни чухонских, ни всяких
иных племен, а всё сам-самородок, живой и бойкий русский ум,
что не лезет за словом в карман,
не высиживает его,
как наседка цыплят, а влепливает сразу,
как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом,
какой у тебя нос или губы, — одной чертой обрисован ты с ног до головы!
—
Иной раз, право, мне кажется,
что будто русский человек — какой-то пропащий человек. Нет силы воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все сделать — и ничего
не можешь. Все думаешь — с завтрашнего дни начнешь новую жизнь, с завтрашнего дни примешься за все
как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть
не бывало: к вечеру того же дни так объешься,
что только хлопаешь глазами и язык
не ворочается,
как сова, сидишь, глядя на всех, — право и эдак все.
— А Бог его знает! Живущи, разбойники! Видал я-с
иных в деле, например: ведь весь исколот,
как решето, штыками, а все махает шашкой, — штабс-капитан после некоторого молчания продолжал, топнув ногою о землю: — Никогда себе
не прощу одного: черт меня дернул, приехав в крепость, пересказать Григорью Александровичу все,
что я слышал, сидя за забором; он посмеялся, — такой хитрый! — а сам задумал кое-что.
По мнению здешних ученых, этот провал
не что иное,
как угасший кратер; он находится на отлогости Машука, в версте от города. К нему ведет узкая тропинка между кустарников и скал; взбираясь на гору, я подал руку княжне, и она ее
не покидала в продолжение целой прогулки.
Страсти
не что иное,
как идеи при первом своем развитии: они принадлежность юности сердца, и глупец тот, кто думает целую жизнь ими волноваться: многие спокойные реки начинаются шумными водопадами, а ни одна
не скачет и
не пенится до самого моря.
Иные ужасно обиделись, и
не шутя,
что им ставят в пример такого безнравственного человека,
как Герой Нашего Времени; другие же очень тонко замечали,
что сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых…
Сам я больше неспособен безумствовать под влиянием страсти; честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде, ибо честолюбие есть
не что иное,
как жажда власти, а первое мое удовольствие — подчинять моей воле все,
что меня окружает; возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха —
не есть ли первый признак и величайшее торжество власти?
Полагаю,
что у них и разговору
иного не было,
как обо мне, и, уж без сомнения, Авдотье Романовне стали известны все эти мрачные, таинственные сказки, которые мне приписывают…
Ясно,
что тут
не кто
иной,
как Родион Романович Раскольников в ходу и на первом плане стоит.
Она тоже весь этот день была в волнении, а в ночь даже опять захворала. Но она была до того счастлива,
что почти испугалась своего счастия. Семь лет, толькосемь лет! В начале своего счастия, в
иные мгновения, они оба готовы были смотреть на эти семь лет,
как на семь дней. Он даже и
не знал того,
что новая жизнь
не даром же ему достается,
что ее надо еще дорого купить, заплатить за нее великим, будущим подвигом…
— Да вы
не раздражайтесь, — засмеялся через силу Зосимов, — предположите,
что вы мой первый пациент, ну а наш брат, только
что начинающий практиковать, своих первых пациентов,
как собственных детей, любит, а
иные почти в них влюбляются. А я ведь пациентами-то
не богат.
— Вот вы, наверно, думаете,
как и все,
что я с ним слишком строга была, — продолжала она, обращаясь к Раскольникову. — А ведь это
не так! Он меня уважал, он меня очень, очень уважал! Доброй души был человек! И так его жалко становилось
иной раз! Сидит, бывало, смотрит на меня из угла, так жалко станет его, хотелось бы приласкать, а потом и думаешь про себя: «приласкаешь, а он опять напьется», только строгостию сколько-нибудь и удержать можно было.
И она опустила тут же свою руку, положила хлеб на блюдо и,
как покорный ребенок, смотрела ему в очи. И пусть бы выразило чье-нибудь слово… но
не властны выразить ни резец, ни кисть, ни высоко-могучее слово того,
что видится
иной раз во взорах девы, ниже́ того умиленного чувства, которым объемлется глядящий в такие взоры девы.
Красавицы! слыхал я много раз:
Вы думаете
что? Нет, право,
не про вас;
А
что бывает то ж с фортуною у нас;
Иной лишь труд и время губит,
Стараяся настичь её из силы всей;
Другой
как кажется, бежит совсем от ней:
Так нет, за тем она сама гоняться любит.
— Однако ж должна быть причина, если
не во мне,
не кругом тебя, так в тебе самой. Иногда такая грусть
не что иное,
как зародыш болезни… Здорова ли ты?
Но он жестоко разочаровался в первый же день своей службы. С приездом начальника начиналась беготня, суета, все смущались, все сбивали друг друга с ног,
иные обдергивались, опасаясь,
что они
не довольно хороши
как есть, чтоб показаться начальнику.
— Еще
каких соседей Бог даст, — заметил опять Захар, — от
иных не то
что вязанки дров — ковша воды
не допросишься.
Ей было и стыдно чего-то, и досадно на кого-то,
не то на себя,
не то на Обломова. А в
иную минуту казалось ей,
что Обломов стал ей милее, ближе,
что она чувствует к нему влечение до слез,
как будто она вступила с ним со вчерашнего вечера в какое-то таинственное родство…
— Нет! —
не шутя, задумчиво,
как бы глядя в прошедшее, говорила Ольга. — Я люблю его
не по-прежнему, но есть что-то,
что я люблю в нем,
чему я, кажется, осталась верна и
не изменюсь,
как иные…
Какой он хорошенький, красненький, полный! Щечки такие кругленькие,
что иной шалун надуется нарочно, а таких
не сделает.
—
Какой дурак, братцы, — сказала Татьяна, — так этакого поискать!
Чего,
чего не надарит ей? Она разрядится, точно пава, и ходит так важно; а кабы кто посмотрел,
какие юбки да
какие чулки носит, так срам посмотреть! Шеи по две недели
не моет, а лицо мажет…
Иной раз согрешишь, право, подумаешь: «Ах ты, убогая! надела бы ты платок на голову, да шла бы в монастырь, на богомолье…»
Кто мир нравственный уподобил колесу, тот, сказав великую истину,
не иное что, может быть, сделал,
как взглянул на круглый образ земли и других великих в пространстве носящихся тел, изрек только то,
что зрел.
Заключал, может быть, из того,
что поверхность сия земная
не из
чего иного составлена,
как из тления животных и прозябений,
что плодородие ее, сила питательная и возобновительная, начало свое имеет в неразрушимых и первенственных частях всяческого бытия, которые,
не переменяя своего существа, переменяют вид только свой, из сложения случайного рождающийся.
Почтмейстер. Знаю, знаю… Этому
не учите, это я делаю
не то чтоб из предосторожности, а больше из любопытства: смерть люблю узнать,
что есть нового на свете. Я вам скажу,
что это преинтересное чтение.
Иное письмо с наслажденьем прочтешь — так описываются разные пассажи… а назидательность
какая… лучше,
чем в «Московских ведомостях»!
)Мы, прохаживаясь по делам должности, вот с Петром Ивановичем Добчинским, здешним помещиком, зашли нарочно в гостиницу, чтобы осведомиться, хорошо ли содержатся проезжающие, потому
что я
не так,
как иной городничий, которому ни до
чего дела нет; но я, я, кроме должности, еще по христианскому человеколюбию хочу, чтоб всякому смертному оказывался хороший прием, — и вот,
как будто в награду, случай доставил такое приятное знакомство.
— Я знаю, чьи это штуки и отчего я стал
не нужен: оттого,
что я
не льщу и
не потакаю во всем,
как иные люди.
Очевидно, фельетонист понял всю книгу так,
как невозможно было понять ее. Но он так ловко подобрал выписки,
что для тех, которые
не читали книги (а очевидно, почти никто
не читал ее), совершенно было ясно,
что вся книга была
не что иное,
как набор высокопарных слов, да еще некстати употребленных (
что показывали вопросительные знаки), и
что автор книги был человек совершенно невежественный. И всё это было так остроумно,
что Сергей Иванович и сам бы
не отказался от такого остроумия; но это-то и было ужасно.
— Ты уже чересчур благодушен и скромен, — возразил Павел Петрович, — я, напротив, уверен,
что мы с тобой гораздо правее этих господчиков, хотя выражаемся, может быть, несколько устарелым языком, vieilli, [Старомодно (фр.).] и
не имеем той дерзкой самонадеянности… И такая надутая эта нынешняя молодежь! Спросишь
иного: «
Какого вина вы хотите, красного или белого?» — «Я имею привычку предпочитать красное!» — отвечает он басом и с таким важным лицом,
как будто вся вселенная глядит на него в это мгновенье…
Заметим, кстати,
что с тех пор,
как Русь стоит,
не бывало еще на ней примера раздобревшего и разбогатевшего человека без окладистой бороды;
иной весь свой век носил бородку жидкую, клином, — вдруг, смотришь, обложился кругом словно сияньем, — откуда волос берется!
Правда, некогда правильные и теперь еще приятные черты лица его немного изменились, щеки повисли, частые морщины лучеобразно расположились около глаз,
иных зубов уже нет,
как сказал Саади, по уверению Пушкина; русые волосы, по крайней мере все те, которые остались в целости, превратились в лиловые благодаря составу, купленному на Роменской конной ярмарке у жида, выдававшего себя за армянина; но Вячеслав Илларионович выступает бойко, смеется звонко, позвякивает шпорами, крутит усы, наконец называет себя старым кавалеристом, между тем
как известно,
что настоящие старики сами никогда
не называют себя стариками.
— Рассуждая революционно, мы, конечно,
не боимся действовать противузаконно,
как боятся этого некоторые
иные. Но — мы против «вспышкопускательства», — по слову одного товарища, — и против дуэлей с министрами. Герои на час приятны в романах, а жизнь требует мужественных работников, которые понимали бы,
что великое дело рабочего класса — их кровное, историческое дело…
Самгин ожидал
не этого; она уже второй раз
как будто оглушила, опрокинула его. В глаза его смотрели очень яркие, горячие глаза; она поцеловала его в лоб, продолжая говорить что-то, — он, обняв ее за талию,
не слушал слов. Он чувствовал,
что руки его, вместе с физическим теплом ее тела, всасывают еще какое-то
иное тепло. Оно тоже согревало, но и смущало, вызывая чувство, похожее на стыд, — чувство виновности,
что ли? Оно заставило его прошептать...
Он чувствовал себя
как бы приклеенным, привязанным к мыслям о Лидии и Макарове, о Варавке и матери, о Дронове и швейке, но ему казалось,
что эти назойливые мысли живут
не в нем, а вне его,
что они возбуждаются только любопытством, а
не чем-нибудь
иным.
— Ну,
что же я сделаю, если ты
не понимаешь? — отозвалась она, тоже
как будто немножко сердясь. — А мне думается,
что все очень просто: господа интеллигенты почувствовали,
что некоторые излюбленные традиции уже неудобны, тягостны и
что нельзя жить, отрицая государство, а государство нестойко без церкви, а церковь невозможна без бога, а разум и вера несоединимы. Ну, и получается
иной раз, в поспешных хлопотах реставрации, маленькая, противоречивая чепуха.
— Меня эти вопросы
не задевают, я смотрю с
иной стороны и вижу: природа — бессмысленная, злая свинья! Недавно я препарировал труп женщины, умершей от родов, — голубчик мой, если б ты видел,
как она изорвана, искалечена! Подумай: рыба мечет икру, курица сносит яйцо безболезненно, а женщина родит в дьявольских муках. За
что?
— Гуманизм во всех его формах всегда был и есть
не что иное,
как выражение интеллектуалистами сознания бессилия своего пред лицом народа. Точно так же,
как унизительное проклятие пола мы пытаемся прикрыть сладкими стишками, мы хотим прикрыть трагизм нашего одиночества евангелиями от Фурье, Кропоткина, Маркса и других апостолов бессилия и ужаса пред жизнью.
—
Не всех, однако. Нет,
не всех. Ты —
не сердись на меня, если я грубо сказал. Дело в том,
что завидую я тебе, спокойствию твоему завидую.
Иной раз думается,
что ты хранишь мудрость твою,
как девственность. Пачкать ее
не хочешь.
Лекция была озаглавлена «Интеллект и рок», — в ней доказывалось,
что интеллект и является выразителем воли рока, а сам «рок
не что иное,
как маска Сатаны — Прометея»; «Прометей — это тот, кто первый внушил человеку в раю неведения страсть к познанию, и с той поры девственная, жаждущая веры душа богоподобного человека сгорает в Прометеевом огне; материализм — это серый пепел ее».
— Ну, да! А —
что же? А
чем иным,
как не идеализмом очеловечите вы зоологические инстинкты? Вот вы углубляетесь в экономику, отвергаете необходимость политической борьбы, и народ
не пойдет за вами, за вульгарным вашим материализмом, потому
что он чувствует ценность политической свободы и потому
что он хочет иметь своих вождей, родных ему и по плоти и по духу, а вы — чужие!
И, знаете,
иной раз,
как шилом уколет,
как подумаешь,
что по-настоящему о народе заботятся,
не щадя себя, только политические преступники… то есть
не преступники, конечно, а… роман «Овод» или «Спартак» изволили читать?
Пояркову, который, руководя кружками студентов, изучавших Маркса, жил, сердито нахмурясь, и двигал челюстями так,
как будто жевал что-то твердое, — ему Самгин говорил,
что студенчество буржуазно и
не может быть
иным.
Он стал перечислять боевые выступления рабочих в провинции, факты террора, схватки с черной сотней, взрывы аграрного движения; он говорил обо всем этом,
как бы напоминая себе самому, и тихонько постукивал кулаком по столу, ставя точки. Самгин хотел спросить: к
чему приведет все это? Но вдруг с полной ясностью почувствовал,
что спросил бы равнодушно, только по обязанности здравомыслящего человека. Каких-либо
иных оснований для этого вопроса он
не находил в себе.
— Томилина я скоро начну ненавидеть, мне уже теперь,
иной раз, хочется ударить его по уху. Мне нужно знать, а он учит
не верить, убеждает,
что алгебра — произвольна, и черт его
не поймет,
чего ему надо! Долбит,
что человек должен разорвать паутину понятий, сотканных разумом, выскочить куда-то, в беспредельность свободы. Выходит как-то так: гуляй голым!
Какой дьявол вертит ручку этой кофейной мельницы?
Гостей он
не выносил, тихо спроваживая их
не силой, но такими намеками и вымышленными обстоятельствами,
что посетителю
не оставалось ничего
иного,
как выдумать причину,
не позволяющую сидеть дольше.
Держась за верх рамы, девушка смотрела и улыбалась. Вдруг нечто, подобное отдаленному зову, всколыхнуло ее изнутри и вовне, и она
как бы проснулась еще раз от явной действительности к тому,
что явнее и несомненнее. С этой минуты ликующее богатство сознания
не оставляло ее. Так, понимая, слушаем мы речи людей, но, если повторить сказанное, поймем еще раз, с
иным, новым значением. То же было и с ней.
Выше сказано было,
что колония теперь переживает один из самых знаменательных моментов своей истории: действительно оно так. До сих пор колония была
не что иное,
как английская провинция, живущая по законам, начертанным ей метрополиею, сообразно духу последней, а
не действительным потребностям страны.
Не раз заочные распоряжения лондонского колониального министра противоречили нуждам края и вели за собою местные неудобства и затруднения в делах.
«Зачем так много всего этого? — скажешь невольно, глядя на эти двадцать, тридцать блюд, —
не лучше ли два-три блюда,
как у нас?..» Впрочем, я
не знаю,
что лучше: попробовать ли понемногу от двадцати блюд или наесться двух так,
что человек после обеда часа два томится сомнением, будет ли он жив к вечеру,
как это делают
иные…