Неточные совпадения
«Ну! леший
шутку славную
Над нами подшутил!
Никак ведь мы без малого
Верст тридцать отошли!
Домой теперь ворочаться —
Устали —
не дойдем,
Присядем, — делать нечего.
До солнца отдохнем...
— Эх, Анна Сергеевна, станемте говорить правду. Со мной кончено. Попал под колесо. И выходит, что нечего было думать о будущем. Старая
шутка смерть, а каждому внове.
До сих пор
не трушу… а там придет беспамятство, и фюить!(Он слабо махнул рукой.) Ну, что ж мне вам сказать… я любил вас! это и прежде
не имело никакого смысла, а теперь подавно. Любовь — форма, а моя собственная форма уже разлагается. Скажу я лучше, что какая вы славная! И теперь вот вы стоите, такая красивая…
— Ну вот,
шутка! — говорил Илья Ильич. — А как дико жить сначала на новой квартире! Скоро ли привыкнешь? Да я ночей пять
не усну на новом месте; меня тоска загрызет, как встану да увижу вон вместо этой вывески токаря другое что-нибудь, напротив, или вон ежели из окна
не выглянет эта стриженая старуха перед обедом, так мне и скучно… Видишь ли ты там теперь,
до чего доводил барина — а? — спросил с упреком Илья Ильич.
Но мысль о деле, если только она
не проходила через доклад, как, бывало, русский язык через грамматику, а сказанная среди
шуток и безделья, для него как-то ясна, лишь бы
не доходило дело
до бумаг.
— Чем бы дитя ни тешилось, только бы
не плакало, — заметила она и почти верно определила этой пословицей значение писанья Райского. У него уходило время, сила фантазии разрешалась естественным путем, и он
не замечал жизни,
не знал скуки, никуда и ничего
не хотел. — Зачем только ты пишешь все по ночам? — сказала она. — Смерть — боюсь… Ну, как заснешь над своей драмой? И
шутка ли,
до света? ведь ты изведешь себя. Посмотри, ты иногда желт, как переспелый огурец…
Туземцы смеялись
до упаду и катались по земле так, что я
не на
шутку стал опасаться за их здоровье.
— Да, милая Верочка,
шутки шутками, а ведь в самом деле лучше всего жить, как ты говоришь. Только откуда ты набралась таких мыслей? Я-то их знаю, да я помню, откуда я их вычитал. А ведь
до ваших рук эти книги
не доходят. В тех, которые я тебе давал, таких частностей
не было. Слышать? —
не от кого было. Ведь едва ли
не первого меня ты встретила из порядочных людей.
Разумеется, такой голос должен был вызвать против себя оппозицию, или он был бы совершенно прав, говоря, что прошедшее России пусто, настоящее невыносимо, а будущего для нее вовсе нет, что это «пробел разумения, грозный урок, данный народам, —
до чего отчуждение и рабство могут довести». Это было покаяние и обвинение; знать вперед, чем примириться, —
не дело раскаяния,
не дело протеста, или сознание в вине —
шутка и искупление — неискренно.
Евгений Павлович, казалось, был в самом веселом расположении, всю дорогу
до воксала смешил Александру и Аделаиду, которые с какою-то уже слишком особенною готовностию смеялись его
шуткам,
до того, что он стал мельком подозревать, что они, может быть, совсем его и
не слушают.
— И судя по тому, что князь краснеет от невинной
шутки, как невинная молодая девица, я заключаю, что он, как благородный юноша, питает в своем сердце самые похвальные намерения, — вдруг и совершенно неожиданно проговорил или, лучше сказать, прошамкал беззубый и совершенно
до сих пор молчавший семидесятилетний старичок учитель, от которого никто
не мог ожидать, что он хоть заговорит-то в этот вечер.
Взглянув ему в лицо, Мари на этот раз испугалась даже
не на
шутку —
до того оно было ожесточенное и сердитое.
У всех нервы напряглись
до последней степени. В офицерском собрании во время обедов и ужинов все чаще и чаще вспыхивали нелепые споры, беспричинные обиды, ссоры. Солдаты осунулись и глядели идиотами. В редкие минуты отдыха из палаток
не слышалось ни
шуток, ни смеха. Однако их все-таки заставляли по вечерам, после переклички, веселиться. И они, собравшись в кружок, с безучастными лицами равнодушно гаркали...
«Хороша, мол,
шутка. Если вы этак станете надомною часто шутить, так я и
до другой весны
не доживу».
— Все еще
не понимаешь! А затем, мой милый, что он сначала будет с ума сходить от ревности и досады, потом охладеет. Это у него скоро следует одно за другим. Он самолюбив
до глупости. Квартира тогда
не понадобится, капитал останется цел, заводские дела пойдут своим чередом… ну, понимаешь? Уж это в пятый раз я с ним играю
шутку: прежде, бывало, когда был холостой и помоложе, сам, а
не то кого-нибудь из приятелей подошлю.
Лизавета Александровна вынесла только то грустное заключение, что
не она и
не любовь к ней были единственною целью его рвения и усилий. Он трудился и
до женитьбы, еще
не зная своей жены. О любви он ей никогда
не говорил и у ней
не спрашивал; на ее вопросы об этом отделывался
шуткой, остротой или дремотой. Вскоре после знакомства с ней он заговорил о свадьбе, как будто давая знать, что любовь тут сама собою разумеется и что о ней толковать много нечего…
В театре смотрела всегда драму, комедию редко, водевиль никогда; зажимала уши от доходивших
до нее случайно звуков веселой песни, никогда
не улыбалась
шутке.
Все шло отлично
до латинского экзамена. Подвязанный гимназист был первым, Семенов — вторым, я — третьим. Я даже начинал гордиться и серьезно думать, что, несмотря на мою молодость, я совсем
не шутка.
— Вот — умер человек, все знали, что он — злой, жадный, а никто
не знал, как он мучился, никто. «Меня добру-то забыли поучить, да и
не нужно было это, меня в жулики готовили», — вот как он говорил, и это —
не шутка его, нет! Я знаю! Про него будут говорить злое, только злое, и зло от этого увеличится — понимаете? Всем приятно помнить злое, а он ведь был
не весь такой,
не весь! Надо рассказывать о человеке всё — всю правду
до конца, и лучше как можно больше говорить о хорошем — как можно больше! Понимаете?
А генерала жалко. Из всех людей, которых я встретил в это время, он положительно самый симпатичнейший человек. В нем как-то все приятно: и его голос, и его манеры, и его тон, в котором
не отличишь иронии и
шутки от серьезного дела, и его гнев при угрозе господством «безнатурного дурака», и его тихое: «вот и царского слугу изогнули, как в дугу», и даже его
не совсем мне понятное намерение идти в дворянский клуб спать
до света.
В чемодане шесть колод карт и портреты вождей. Спасибо дорогим вождям, ежели бы
не они, я бы прямо с голоду издох.
Шутка сказать, в почтовом поезде от Баку
до Москвы. Понимаешь, захватил в культотделе в Баку на память пятьдесят экземпляров вождей. Продавал их по двугривенному.
— Я у них… домовым управляющим, дворецким, — отвечал Бамбаев и ткнул пальцем в направлении избы. — А во французы я попал так, для
шутки. Что, брат, делать! Есть ведь нечего, последнего гроша лишился, так поневоле в петлю полезешь.
Не до амбиции.
Отстаньте, сукины дети! что я за Гришка? — как! 50 лет, борода седая, брюхо толстое! нет, брат! молод еще надо мною
шутки шутить. Я давно
не читывал и худо разбираю, а тут уж разберу, как дело
до петли доходит. (Читает по складам.) «А лет е-му от-ро-ду… 20». — Что, брат? где тут 50? видишь? 20.
Что касается
до меня, то я утверждаю:
не только съедят, но предварительно еще отравят вашу жизнь своим дыханием. Ведь это только
шутки шутят, называя Дракиных излюбленными земскими людьми: в сущности, они и вам, и мне, и всей этой подлинной земской массе, которая кладет шары, даже
не седьмая вода на киселе.
Про него ходила масса анекдотов, популярность его была громадна. Он любил весело выпить, лихо гульнуть, посмеяться, пошутить, но так, чтобы никому его
шутки обидны
не были. И все же во время поездки по Волге он жестоко обидел актера Илькова. Прекрасный исполнитель характерных ролей, человек со средствами, совершенно одинокий, Ильков был скуп
до крайности.
Эта святая душа, которая
не только
не могла столкнуть врага, но у которой
не могло быть врага, потому что она вперед своей христианской индульгенцией простила все людям, она
не вдохновит никого, и могила ее, я думаю,
до сих пор разрыта и сровнена, и сын ее вспоминает о ней раз в целые годы; даже черненькое поминанье, в которое она записывала всех и в которое я когда-то записывал моею детскою рукою ее имя — и оно где-то пропало там, в Москве, и еще, может быть,
не раз служило предметом
шуток и насмешек…
Подколесин. Что за
шутки вздумал?
До сих пор
не могу очнуться от испуга. И зеркало вон разбил. Ведь это вещь
не даровая: в английском магазине куплено.
Когда очередь осмотра дошла
до баб,
шуткам и забористым остротам
не было конца. «У нас Порша вроде как куриц теперь щупает», — острил кто-то в толпе. Но Порша с замечательной последовательностью и философским спокойствием довершал начатый подвиг и пропустил без осмотра только одну Маришку.
Круглова. Однако дело-то
до большого дошло. Вот он какими кушами бросает; тут уж
не шуткой пахнет.
На самом краю сего оврага снова начинается едва приметная дорожка, будто выходящая из земли; она ведет между кустов вдоль по берегу рытвины и наконец, сделав еще несколько извилин, исчезает в глубокой яме, как уж в своей норе; но тут открывается маленькая поляна, уставленная несколькими высокими дубами; посередине в возвышаются три кургана, образующие правильный треугольник; покрытые дерном и сухими листьями они похожи с первого взгляда на могилы каких-нибудь древних татарских князей или наездников, но, взойдя в середину между них, мнение наблюдателя переменяется при виде отверстий, ведущих под каждый курган, который служит как бы сводом для темной подземной галлереи; отверстия так малы, что едва на коленах может вползти человек, ко когда сделаешь так несколько шагов, то пещера начинает расширяться всё более и более, и наконец три человека могут идти рядом без труда,
не задевая почти локтем
до стены; все три хода ведут, по-видимому, в разные стороны, сначала довольно круто спускаясь вниз, потом по горизонтальной линии, но галлерея, обращенная к оврагу, имеет особенное устройство: несколько сажен она идет отлогим скатом, потом вдруг поворачивает направо, и горе любопытному, который неосторожно пустится по этому новому направлению; она оканчивается обрывом или, лучше сказать, поворачивает вертикально вниз: должно надеяться на твердость ног своих, чтоб спрыгнуть туда; как ни говори, две сажени
не шутка; но тут оканчиваются все искусственные препятствия; она идет назад, параллельно верхней своей части, и в одной с нею вертикальной плоскости, потом склоняется налево и впадает в широкую круглую залу, куда также примыкают две другие; эта зала устлана камнями, имеет в стенах своих четыре впадины в виде нишей (niches); посередине один четвероугольный столб поддерживает глиняный свод ее, довольно искусно образованный; возле столба заметна яма, быть может, служившая некогда вместо печи несчастным изгнанникам, которых судьба заставляла скрываться в сих подземных переходах; среди глубокого безмолвия этой залы слышно иногда журчание воды: то светлый, холодный, но маленький ключ, который, выходя из отверстия, сделанного, вероятно, с намерением, в стене, пробирается вдоль по ней и наконец, скрываясь в другом отверстии, обложенном камнями, исчезает; немолчный ропот беспокойных струй оживляет это мрачное жилище ночи...
В первом упоении страсти Ибрагим и графиня ничего
не замечали, но вскоре двусмысленные
шутки мужчин и колкие замечания женщин стали
до них доходить.
На эти слова все засмеялись во весь рот. Все очень любили кривого Ивана Ивановича за то, что он отпускал
шутки совершенно во вкусе нынешнем. Сам высокий, худощавый человек, в байковом сюртуке, с пластырем на носу, который
до того сидел в углу и ни разу
не переменил движения на своем лице, даже когда залетела к нему в нос муха, — этот самый господин встал с своего места и подвинулся ближе к толпе, обступившей кривого Ивана Ивановича.
К сожалению,
не к чему было уже и присматриваться. Фермор видел, что его самого рассмотрели
до дна и отставили, и вдобавок стала ходить какая-то сказка, будто он принял какую-то
шутку казначея за серьезное предложение ему какой-то артельной взятки.
Любовь Гордеевна. Какая гордость, Митенька!
До гордости ли теперь! Ты, Митенька,
не сердись на меня,
не попомни моих прежних слов: это только девичья глупость была одна, я винюсь перед тобой!
Не шутки с тобой шутить, а приласкать бы мне тебя, бедного, надо было. (Прилегает к нему на грудь.) А ну как тятенька да
не захочет нашего счастия, что тогда?
M-r Мишо так был мил в этой
шутке, так уморительно гримасничал, что даже лакеи и горничные, выглядывавшие из-за дверей,
не могли удержаться от смеха, а сама хозяйка и Юлия смеялись почти
до истерики.
Разговор их продолжался во время всего танца, блистая
шутками, эпиграммами, касаясь
до всего, даже любовной метафизики. Печорин
не щадил ни одной из ее молодых и свежих соперниц. За ужином он сел возле нее, разговор подвигался всё далее и далее, так что наконец он чуть-чуть ей
не сказал, что обожает ее
до безумия (разумеется двусмысленным образом). Огромный шаг был сделан, и он возвратился домой, довольный своим вечером.
Чтобы подразнить бабушку, Саша ел и свой скоромный суп, и постный борщ. Он шутил все время, пока обедали, но
шутки у него выходили громоздкие, непременно с расчетом на мораль, и выходило совсем
не смешно, когда он перед тем, как сострить, поднимал вверх свои очень длинные, исхудалые, точно мертвые пальцы и когда приходило на мысль, что он очень болен и, пожалуй, недолго еще протянет на этом свете; тогда становилось жаль его
до слез.
Капитан болен
не на
шутку: с утра
до вечера растирается муравьиным спиртом и пьет декокт из какой-то петушиной травы…
Влюбился я
не на
шутку, а так, как нынче
не умеют влюбляться: от макушки
до пяток.
Может быть, они правы, и может быть,
не прочти я его
до семи лет… но я прочла его в том возрасте, когда ни
шуток, ни сатиры нет: есть темные сады (как у нас в Тарусе), есть развороченная постель со свечой (как у нас в детской), есть блистательные паркеты (как у нас в зале) и есть любовь (как у меня в грудной ямке).
Кадеты младшего возраста
не знали «всей истории», разговор о которой, после происшествия с получившим жестокое наказание на теле, строго преследовался, но они верили, что старшим кадетам, между которыми находились еще товарищи высеченного или засеченного, была известна вся тайна призрака. Это давало старшим большой престиж, и те им пользовались
до 1859 или 1860 года, когда четверо из них сами подверглись очень страшному перепугу, о котором я расскажу со слов одного из участников неуместной
шутки у гроба.
— Вестимо
не послушают, тоже ведь доход, — согласилась мать Таисея. — Да мне-то уж больно жаль старицу…
Шутка ли в самом деле, два года
не видались, да еще и третий
не свидятся…
До всякого доведись, Ираидушка…
Но, заметя в Алексее новичка, одни несли ему всякий вздор, какой только лез в их похмельную голову, другие звали в кабак, поздравить с приездом, третьи ни с того ни с сего
до упаду хохотали над неловким деревенским парнем, угощая его доморощенными
шутками,
не всегда безобидными, которыми под веселый час да на людях любит русский человек угостить новичка.
— Попомни хоть то, над чем зубы-то скалишь? — продолжала мужа началить Аксинья Захаровна. — Домы Божии, святые обители хотят разорить, а ему
шутки да смехи… Образумься!.. Побойся Бога-то!..
До того обмиршился, что ничем
не лучше татарина стал… Нечего рыло-то воротить, правду говорю. О душе-то хоть маленько подумал бы. Да.
— Ты все
шутки шутишь, Фленушка, а мне
не до них, — тяжело вздыхая, сказала Настя. — Как подумаю, что будет впереди, сердце так и замрет… Научила ты меня, как с тятенькой говорить… Ну, смиловался, год
не хочет про свадьбу поминать… А через год-от что будет?
— Невероятная мистификация!.. Чья-то очень глупая и очень злая
шутка,
не более! — проговорил он. — И насколько я знаю Полоярова, — это просто дурак; пожалуй, пустой болтун, каких теперь тысячи щеголяют по белому свету, но что касается
до каких-либо действий и идей, то у него ровно никаких идей в голове
не имеется, и полагаю, что каждый мало-мальски серьезный заговорщик постыдился бы назвать его своим сотоварищем.
— Тут
не шутки, а настоящее дело, — возразил Чапурин. — Выслушайте меня да по душе и дайте ответ. Вот дело в чем: Авдотья Марковна осталась теперь как есть круглой сиротой. В торговых и других делах ни она, ни Дарья Сергевна ничего
не разумеют — дело женское, эти дела им
не по разуму. По моему рассужденью, о чем я Авдотье Марковне еще
до кончины покойника говорил и она на то согласилась, — надо ей все распродать либо на сроки сдать в кортому.
— Смирится он!.. Как же! Растопырь карман-от! — с усмешкой ответил Василий Фадеев. —
Не на таковского, брат, напали… Наш хозяин и в малом потакать
не любит, а тут
шутка ль, что вы наделали?.. Бунт!.. Рукава засучивать на него начали, обстали со всех сторон. Ведь мало бы еще, так вы бы его в потасовку… Нечего тут и думать пустого —
не смирится он с вами… Так доймет, что
до гроба жизни будете нонешний день поминать…
— Я пойду вечером с рапортом к Екатерине Ивановне и буду просить наказать весь приют, если работа Палани Заведеевой
не найдется
до вечера… — проговорила она. — Строго будут наказаны старшие, средние и маленькие без различия. После дневного чая
до ужина будут оставаться в рабочей и работать штрафные часы. Или пусть та, кто подшутила такую злую
шутку с Заведеевой, отдаст, возвратит ее работу. Поняли меня?
При этой
шутке старого циника Лариса совсем вспылила и хотя промолчала, но покраснела от досады
до самых ушей.
Не удавалось ничто, и гости рано стали прощаться. Лариса никого
не удерживала и
не провожала далее залы. Подозеров один благодарил гостей и жал им в передней руки.
Без всяких
шуток, все представлявшиеся мне существа были
до такой степени однородны и одновидны, что я никак
не мог отличить среди них мужчин от женщин.