Неточные совпадения
«А там женишок-то кому еще достанется, — думала про себя Хиония Алексеевна, припоминая свои обещания Марье Степановне. — Уж очень Nadine ваша нос кверху задирает.
Не велика в перьях
птица: хороша дочка Аннушка, да хвалит только мать да бабушка! Конечно, Ляховский гордец и кощей, а если взять Зосю, — вот эта, по-моему, так действительно невеста: всем взяла… Да-с!..
Не чета гордячке Nadine…»
Проникнуть в самую глубь тайги удается немногим. Она слишком
велика. Путнику все время приходится иметь дело с растительной стихией. Много тайн хранит в себе тайга и ревниво оберегает их от человека. Она кажется угрюмой и молчаливой… Таково первое впечатление. Но кому случалось поближе с ней познакомиться, тот скоро привыкает к ней и тоскует, если долго
не видит леса. Мертвой тайга кажется только снаружи, на самом деле она полна жизни. Мы с Дерсу шли
не торопясь и наблюдали
птиц.
Молодой хозяин сначала стал следовать за мною со всевозможным вниманием и прилежностию; но как по счетам оказалось, что в последние два года число крестьян умножилось, число же дворовых
птиц и домашнего скота нарочито уменьшилось, то Иван Петрович довольствовался сим первым сведением и далее меня
не слушал, и в ту самую минуту, как я своими разысканиями и строгими допросами плута старосту в крайнее замешательство привел и к совершенному безмолвию принудил, с
великою моею досадою услышал я Ивана Петровича крепко храпящего на своем стуле.
Красноустик вдвое или почти втрое больше обыкновенной ласточки; цвет его перьев темно-кофейный, издали кажется даже черным, брюшко несколько светлее, носик желтоватый, шея коротенькая, головка довольно
велика и кругла, ножки тонкие, небольшие, какого-то неопределенного дикого цвета, очевидно
не назначенные для многого беганья, хвостик белый, а концы хвостовых перьев черноватые; крылья длинные, очень острые к концам, которые, когда птичка сидит, накладываются один на другой, как у всех
птиц, имеющих длинные крылья, например: у сокола, копчика и даже у обыкновенной ласточки.
Голова у дрофы и шея какого-то пепельного или зольного цвета; нос толстый, крепкий, несколько погнутый книзу, в вершок длиною, темно-серый и
не гладкий, а шероховатый; зрачки глаз желтые; ушные скважины необыкновенно
велики и открыты, тогда как у всех других
птиц они так спрятаны под мелкими перышками, что их и
не приметишь; под горлом у ней есть внутренний кожаный мешок, в котором может вмещаться много воды; ноги толстые, покрытые крупными серыми чешуйками, и, в отличие от других
птиц, на каждой только по три пальца.
Мать засмеялась. У нее еще сладко замирало сердце, она была опьянена радостью, но уже что-то скупое и осторожное вызывало в ней желание видеть сына спокойным, таким, как всегда. Было слишком хорошо в душе, и она хотела, чтобы первая —
великая — радость ее жизни сразу и навсегда сложилась в сердце такой живой и сильной, как пришла. И, опасаясь, как бы
не убавилось счастья, она торопилась скорее прикрыть его, точно птицелов случайно пойманную им редкую
птицу.
Да и чиновник там такой есть, что на кажной тебе станции словно в зубы тычет: «Ты, мол, за честь почитай, что сподобил тебя создатель на почте ехать!» Станешь это лошадей торопить, ну, один только и есть ответ ото всех: «Подождешь, мол, борода,
не великого чина
птица».
И настала тяжкая година,
Поглотила русичей чужбина,
Поднялась Обида от курганов
И вступила девой в край Троянов.
Крыльями лебяжьими всплеснула,
Дон и море оглашая криком,
Времена довольства пошатнула,
Возвестив о бедствии
великом.
А князья дружин
не собирают.
Не идут войной на супостата,
Малое
великим называют
И куют крамолу брат на брата.
А враги на Русь несутся тучей,
И повсюду бедствие и горе.
Далеко ты, сокол наш могучий,
Птиц бия, ушел на сине море!
Градобоев. Прикажете! А ты сперва подумай,
велика ли ты
птица, чтобы мне из-за тебя с хозяином твоим ссориться. Ведь его за ворот
не возьмешь, костылем внушения
не сделаешь, как я вам делаю. Поди-ка заступись я за приказчика, что хозяева-то заговорят! Ни мучки мне
не пришлют, ни лошадкам овсеца: вы, что ль, меня кормить-то будете? Ну, что,
не прошла ль у тебя охота судиться-то? А то подожди, подожди, друг любезный!
Великое горе вдовицы
И матери малых сирот
Подслушали вольные
птицы,
Но выдать
не смели в народ…
Было
великое возбуждение: толкали тележку, и голова девицы немощно, бессильно качалась, большие глаза её смотрели со страхом. Десятки очей обливали больную лучами, на расслабленном теле её скрестились сотни сил, вызванных к жизни повелительным желанием видеть больную восставшей с одра, и я тоже смотрел в глубину её взгляда, и невыразимо хотелось мне вместе со всеми, чтобы встала она, —
не себя ради и
не для неё, но для чего-то иного, пред чем и она и я — только перья
птицы в огне пожара.
Да вот что: уж очень ты разговорилась, а
птица ты еще
не велика, и
не пристало мне с тобой много разговорных слов говорить.
— Ведь вот умный ты человек, а простого дела
не понимаешь. Протоны… Нешто он ему одному
не платил? Чай, он, может, сколько тысячей верст ехал, нигде
не платил. На вот, ему одному подавай,
велика птица!
— Дам я тебе мыши!..
Велика ты
птица: мать знала, отца
не видывала, вот какого ты роду… А еще уставщица!.. — горячился Иосиф.
В изумлении стояли друг перед другом два эти совсем
не сходные человека: один скоморох, скрывший свой натуральный вид лица под красками, а другой — весь излинявший пустынник. На них смотрели длинномордая собака и разноперая
птица. И все молчали. А Ермий пришел к Памфалону
не для молчания, а для беседы, и для
великой беседы.
—
Птица не велика — дочь сержанта! — заметил он.
На полавочнике были вышиты львы, терзающие змея, а на алтабасной (парчевой) колодке двуглавый орел. Эта новинка
не избегла замечания
великого князя: черные очи его зажглись удовольствием. Долго любовался он державными зверями и
птицею и, прежде нежели сел на скамейку и с бережью положил ногу на колодку, ласково сказал...
— О, братцы, тяжела ноша царская, — сказал деспот, печально нахохлившись и вздыхая, — я и сам от нее отказался. Ведь Византийская империя
не то, что ваше Московское княжество. Сколько в ней морей и рек и сколько
великих городов! Самый меньшой городок больше Москвы.
Не только что конному, и
птице в год
не облететь наше царство. А вашу землишку и всю в горсть захватишь.
— Видно, вещая
птица, господине! — отвечал хитрый царедворец, подставляя к окну скамейку, а потом под ноги
великого князя колодку, обитую золотом, и ковер. Все это исполнялось по движению глаз и посоха властителя, столь быстрому, что едва можно было за ним следовать. Но дворецкий и тут
не плошал. Откуда взялась прыть у хилого старика, в котором, по-видимому, едва душа держалась.
Почувствовал тьму и о. Василий, но
не понял ее: ему странно почудилось, что это — раннее зимнее утро, когда один он оставался с Богом, и одно
великое и мощное чувство окрыляло его, как
птицу, как стрелу, безошибочно летящую к цели.
Митрополит слушал,
не обнаруживая никакого внимания и прищуривая прозрачные, тогда уже потемневшие веки своих глаз, и вее смотрел на крышу одного из куполов
великой церкви, по которому на угреве расположились голуби, галки и воробьи. По-видимому, его как будто очень занимали
птицы, но когда Друкарт досказал ему историю — как наемщик обманул своего нанимателя, он тихонько улыбнулся и проговорил...