Неточные совпадения
Не мадригалы Ленский пишет
В альбоме Ольги молодой;
Его перо любовью дышит,
Не хладно блещет остротой;
Что ни заметит, ни услышит
Об Ольге, он про то и пишет:
И полны истины живой
Текут элегии рекой.
Так ты, Языков вдохновенный,
В порывах сердца своего,
Поешь
бог ведает кого,
И свод элегий драгоценный
Представит некогда тебе
Всю
повесть о твоей судьбе.
Как они делают,
бог их ведает: кажется, и
не очень мудреные вещи говорят, а девица то и дело качается на стуле от смеха; статский же советник
бог знает
что расскажет: или
поведет речь о том,
что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман
не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою; если же скажет что-нибудь смешное, то сам несравненно больше смеется,
чем та, которая его слушает.
Черты такого необыкновенного великодушия стали ему казаться невероятными, и он подумал про себя: «Ведь черт его знает, может быть, он просто хвастун, как все эти мотишки; наврет, наврет, чтобы поговорить да напиться чаю, а потом и уедет!» А потому из предосторожности и вместе желая несколько поиспытать его, сказал он,
что недурно бы совершить купчую поскорее, потому что-де в человеке
не уверен: сегодня жив, а завтра и
бог весть.
С вашей стороны будет также полезно утешить их словом и получше истолковать им то,
что Бог велит переносить безропотно, и молиться в это время, когда несчастлив, а
не буйствовать и расправляться самому.
— А зачем же так вы
не рассуждаете и в делах света? Ведь и в свете мы должны служить
Богу, а
не кому иному. Если и другому кому служим, мы потому только служим, будучи уверены,
что так
Бог велит, а без того мы бы и
не служили.
Что ж другое все способности и дары, которые розные у всякого? Ведь это орудия моленья нашего: то — словами, а это делом. Ведь вам же в монастырь нельзя идти: вы прикреплены к миру, у вас семейство.
На старшую дочь Александру Степановну он
не мог во всем положиться, да и был прав, потому
что Александра Степановна скоро убежала с штабс-ротмистром,
бог весть какого кавалерийского полка, и обвенчалась с ним где-то наскоро в деревенской церкви, зная,
что отец
не любит офицеров по странному предубеждению, будто бы все военные картежники и мотишки.
Баснь эту лишним я почёл бы толковать;
Но ка́к здесь к слову
не сказать,
Что лучше верного держаться,
Чем за обманчивой надеждою гоняться?
Найдётся тысячу несчастных от неё
На одного, кто
не был ей обманут,
А мне,
что́ говорить ни станут,
Я буду всё твердить своё:
Что́ впереди —
бог весть; а
что моё — моё!
— Мы было хотели, да братец
не велят, — живо перебила она и уж совсем смело взглянула на Обломова, — «
Бог знает,
что у него там в столах да в шкапах… — сказали они, — после пропадет — к нам привяжутся…» — Она остановилась и усмехнулась.
— А
не боялся,
что я
не спала ночь,
Бог знает
что передумала и чуть
не слегла в постель? — сказала она,
поводя по нем испытующим взглядом.
Пошли порядки старые!
Последышу-то нашему,
Как на беду, приказаны
Прогулки.
Что ни день,
Через деревню катится
Рессорная колясочка:
Вставай! картуз долой!
Бог весть с
чего накинется,
Бранит, корит; с угрозою
Подступит — ты молчи!
Увидит в поле пахаря
И за его же полосу
Облает: и лентяи-то,
И лежебоки мы!
А полоса сработана,
Как никогда на барина
Не работал мужик,
Да невдомек Последышу,
Что уж давно
не барская,
А наша полоса!
— Долли! — проговорил он, уже всхлипывая. — Ради
Бога, подумай о детях, они
не виноваты. Я виноват, и накажи меня,
вели мне искупить свою вину.
Чем я могу, я всё готов! Я виноват, нет слов сказать, как я виноват! Но, Долли, прости!
— Ну, полно,
не робей. Стыдись!..
чего вертишься?.. Пой, как
Бог тебе
велит.
—
Бог мой, это, кажется,
не очень приятная дама! — усталым голосом сказала она. — Еврейка? Нет? Как странно, такая практичная. Торгуется, как на базаре. Впрочем, она
не похожа на еврейку. Тебе
не показалось,
что она сообщила о Дмитрии с оттенком удовольствия? Некоторым людям очень нравится сообщать дурные
вести.
Клим рассказал,
что бог велел Аврааму зарезать Исаака, а когда Авраам хотел резать,
бог сказал:
не надо, лучше зарежь барана. Отец немного посмеялся, а потом, обняв сына, разъяснил,
что эту историю надобно понимать...
— Как я могу тебе в этом обещаться? — отвечал я. — Сам знаешь,
не моя воля:
велят идти против тебя — пойду, делать нечего. Ты теперь сам начальник; сам требуешь повиновения от своих. На
что это будет похоже, если я от службы откажусь, когда служба моя понадобится? Голова моя в твоей власти: отпустишь меня — спасибо; казнишь —
бог тебе судья; а я сказал тебе правду.
Вина в самом деле пока в этой стороне нет — непьющие этому рады: все, поневоле,
ведут себя хорошо,
не разоряются. И мы рады,
что наше вино вышло (разбилось на горе, говорят люди), только Петр Александрович жалобно по вечерам просит рюмку вина, жалуясь,
что зябнет. Но без вина решительно лучше, нежели с ним: и люди наши трезвы, пьют себе чай, и, слава
Богу, никто
не болен, даже чуть ли
не здоровее.
— Так я оставлю en blanc [пробел]
что тебе нужно о стриженой, а она уж
велит своему мужу. И он сделает. Ты
не думай,
что я злая. Они все препротивные, твои protégées, но je ne leur veux pas de mal. [я им зла
не желаю.]
Бог с ними! Ну, ступай. А вечером непременно будь дома. Услышишь Кизеветера. И мы помолимся. И если ты только
не будешь противиться, ça vous fera beaucoup de bien. [это тебе принесет большую пользу.] Я ведь знаю, и Элен и вы все очень отстали в этом. Так до свиданья.
— И мне жаль, Борюшка. Я хотела сама съездить к нему — у него честная душа, он — как младенец!
Бог дал ему ученость, да остроты
не дал… закопался в свои книги! У кого он там на руках!.. Да вот
что: если за ним нет присмотру, перевези его сюда — в старом доме пусто, кроме Вериной комнаты… Мы его там пока поместим… Я на случай
велела приготовить две комнаты.
— Ах, дай
Бог: умно бы сделали! Вы хуже Райского в своем роде, вам бы нужнее был урок. Он артист, рисует, пишет
повести. Но я за него
не боюсь, а за вас у меня душа
не покойна. Вон у Лозгиных младший сын, Володя, — ему четырнадцать лет — и тот вдруг объявил матери,
что не будет ходить к обедне.
Когда его выбрали царем, царевич послал за город привести к себе своих товарищей. Когда им сказали,
что их требует царь, они испугались: думали,
что они сделали какую-нибудь вину в городе. Но им нельзя было убежать, и их привели к царю. Они упали ему в ноги, но царь
велел встать. Тогда они узнали своего товарища. Царь рассказал им все,
что с ним было, и сказал им: «Видите ли вы,
что моя правда? Худое и доброе — все от
бога. И
богу не труднее дать царство царевичу,
чем купцу — барыш, а мужику — работу».
— Ей-богу,
не знаю, — говорил офицер, — как это случилось и
что со мной было, но я сошел с чердака и
велел унтеру собрать команду. Через два часа мы его усердно искали в другом поместье, пока он пробирался за границу. Ну, женщина! Признаюсь!
И после всего этого великий иконоборец испугался освобожденной личности человека, потому
что, освободив ее отвлеченно, он впал снова в метафизику, придал ей небывалую волю,
не сладил с нею и
повел на заклание
богу бесчеловечному, холодному
богу справедливости,
богу равновесия, тишины, покоя,
богу браминов, ищущих потерять все личное и распуститься, опочить в бесконечном мире ничтожества.
— Нет, ни за
что не пойду, — сказал я, цепляясь за его сюртук. — Все ненавидят меня, я это знаю, но, ради
бога, ты выслушай меня, защити меня или выгони из дома. Я
не могу с ним жить, он всячески старается унизить меня,
велит становиться на колени перед собой, хочет высечь меня. Я
не могу этого, я
не маленький, я
не перенесу этого, я умру, убью себя. Он сказал бабушке,
что я негодный; она теперь больна, она умрет от меня, я… с… ним… ради
бога, высеки… за…
что… му…чат.
Сунцай назвал дикушек по-своему и сказал,
что бог Эндури [Божество, сотворившее мир.] нарочно создал непугливую птицу и
велел ей жить в самых пустынных местах, для того чтобы случайно заблудившийся охотник
не погиб с голоду.
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие,
что не приведи Господи: одни
Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела,
что нелеть и глаголати… другие,
что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть
не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу
вести, про то и думать нечего.
Люди
не познали,
что Бог с ними ходит,
Над ним надругались — вины
не сыскали,
Все
не знали в злобе,
что тебе сказати,
Рученьки пречисты
велели связати,
На тебя плевали, венец накладали,
Отвели к Пилату, чтоб
велел распяти,
А ты, милосердый, терпеливый, агнец,
Грех со всех снимаешь, к Отцу воздыхаешь:
«Отпусти им, Отче, — творят,
что не ведят».
— Сами знаете, Марко Данилыч,
что не падок я на новости. Дело, дедами насиженное, и то дай
Бог вести, — молвил Самоквасов.
Посмотреть на него — загляденье: пригож лицом, хорош умом, одевается в сюртуки по-немецкому, по праздникам даже на фраки дерзает, за
что старуха бабушка клянет его, проклинает всеми святыми отцами и всеми соборами: «Забываешь-де ты, непутный, древлее благочестие, ересями прельщаешься, приемлешь противное
Богу одеяние нечестивых…» Капиталец у Веденеева был кругленький: дела он
вел на широкую руку и ни разу
не давал оплошки; теперь у него на Гребновской караван в пять баржéй стоял…
Торговля
не Бог знает какие барыши ей давала, но то было тетке Арине дороже всего,
что она каждый день от возвращавшихся с работ из города сосновских мужиков, а больше того от проезжих, узнавала
вестей по три короба и тотчас делилась ими с бабами, прибавляя к слухам немало и своих небылиц и каждую быль красным словцом разукрашивая.
— Грех ее осуждать, Михайло Васильич, — вступилась Аграфена Петровна. — Нешто знала она,
что будет впереди? Ежели б знала,
не так бы дело
повела… Из любви все делала, и потому
не взыщутся ее грехи. В Писании-то
что сказано?.. Сказано,
что любовь много грехов покрывает. Даст
Богу ответ один Алексей.
— Зачем прикидываться! Мы свое дело в открытую
ведем; слава
Богу, довольны,
не жалуемся. А я вот о
чем вас хотел, Федор Васильевич, просить:
не пожалуете ли мне сколько-нибудь должку?
— Ты
что ж это! взаправду бунтовать вздумала! — крикнула она на нее, — по-твоему, стало быть, ежели, теперича, праздник, так и барыниных приказаний исполнять
не следует! Сидите, мол, склавши ручки, сам
Бог так
велел! Вот я тебя… погоди!
— Пфуй!
Что это за безобразие? — кричит она начальственно. — Сколько раз вам повторять,
что нельзя выскакивать на улицу днем и еще — пфуй! ч — в одном белье.
Не понимаю, как это у вас нет никакой совести. Порядочные девушки, которые сами себя уважают,
не должны
вести себя так публично. Кажутся, слава
богу, вы
не в солдатском заведении, а в порядочном доме.
Не на Малой Ямской.
—
Не в свахи, а вместо матери, — перервала ее Дуня. —
Не привел Господь матушке меня выростить.
Не помню ее, по другому годочку осталась. А от тебя, Грунюшка, столь много добра я видела, столько много хороших советов давала ты мне,
что я на тебя как на мать родную гляжу. Нет, уж если
Бог велит, ты вместо матери будь.
— Батюшка, на другое хочу я твоего благословенья просить, — после долгого молчанья робко
повел новую речь Алексей. — Живучи у Патапа Максимыча, торговое дело вызнал я, слава
Богу, до точности. Счеты ль
вести, другое ли
что —
не хуже другого могу…
Аще ли же который человек поругается или посмеется сему писанию, да
весть таковый,
что не нам поругается, но
Богу самому и Пресвятей Богородице.
— Только ты смотри, Георгий, боже тебя сохрани,
не забывай матери и Ивана Иваныча. Почитать мать
велит заповедь, а Иван Иваныч тебе благодетель и вместо отца. Ежели ты выйдешь в ученые и,
не дай
бог, станешь тяготиться и пренебрегать людями по той причине,
что они глупее тебя, то горе, горе тебе!
— Ты думаешь,
что Бог не примет тебя? — продолжал я с возрастающей горячностью. —
Что у него
не хватит для тебя милосердия? У того, который,
повелевая миллионами ангелов, сошел, однако, на землю и принял ужасную, позорную смерть для избавления всех людей? У того, кто
не погнушался раскаянием самой последней женщины и обещал разбойнику-убийце,
что он сегодня же будет с ним в раю?..
— Да
что обидно-то? Разве он тут разгуляется? Как же! Гляди, наши опять отберут. Уж сколько б нашего брата ни пропало, а, как
Бог свят,
велит амператор — и отберут. Разве наши так оставят ему? Как же! Hа вот тебе голые стены; а шанцы-то все повзорвали… Небось, свой значок на кургане поставил, а в город
не суется. Погоди, еще расчет будет с тобой настоящий — дай срок, — заключил он, обращаясь к французам.
А все-таки худо было бедному страннику, и
бог весть,
что бы он предпринял, если бы случай
не столкнул его с Араповым.
Управитель ненавидел Помаду
бог весть за
что, и дворня его тоже
не любила.
На барина своего, отставного полковника Егора Николаевича Бахарева, он смотрел глазами солдат прошлого времени, неизвестно за
что считал его своим благодетелем и отцом-командиром, разумея,
что повиноваться ему
не только за страх, но и за совесть сам
бог повелевает.
«
Что же мог, впрочем, поделать и Basile, — с отчаянием говорила она себе в последствии. —
Не мог же он запретить жить в Петербурге талантливой артистке Пальм-Швейцарской, женщине с громадным, хоть
Бог весть какими путями добытым состоянием».
Платов ничего государю
не ответил, только свой грабоватый нос в лохматую бурку спустил, а пришел в свою квартиру,
велел денщику подать из погребца фляжку кавказской водки-кислярки [Кизлярка — виноградная водка из города Кизляра. (Прим. автора.)], дерябнул хороший стакан, на дорожний складень
Богу помолился, буркой укрылся и захрапел так,
что во всем доме англичанам никому спать нельзя было.
Сколь ни велики мои грехи, но неужели милосердый
бог назначит мне еще новое, невыносимое для меня испытание, и умру
не я, а Сусанна!» При этой мысли Егор Егорыч почти обезумел:
не давая себе отчета в том,
что делает, он
велел Антипу Ильичу позвать Сусанну Николаевну, чтобы сколь возможно откровеннее переговорить с нею.
—
Не счастье-с, а вся причина в том,
что он проезжего купца обворовал. Останавливался у него на постоялом купец, да и занемог. Туда-сюда, за попом, за лекарем, ан он и душу
богу отдал. И оказалось у этого купца денег всего двадцать пять рублей, а Осип Иваныч пообождал немного, да и стал потихоньку да полегоньку, шире да глубже, да так, сударь, это дело умненько
повел,
что и сейчас у нас в К. никто
не разберет, когда именно он разбогател.
А"кандауровский барин"между тем плюет себе в потолок и думает,
что это ему пройдет даром. Как бы
не так! Еще счастлив твой
бог,
что начальство за тебя заступилось,"поступков ожидать"
велело, а то быть бы бычку на веревочке! Да и тут ты
не совсем отобоярился, а вынужден был в Петербург удирать! Ты надеялся всю жизнь в Кандауровке, в халате и в туфлях, изжить, ни одного потолка неисплеванным
не оставить — ан нет! Одевайся, обувайся, надевай сапоги и кати, неведомо зачем, в Петербург!
— Я ему чуть в буркалы его охальные
не плюнул, чтобы
не повадно ему было сплетать несуразные сплетки. «В Тихвин наша барыня уехала, на богомолье, а ты
не весть что зря языком болтаешь, охальник, право, охальник…» — сказал я ему, а он мне в ответ: «И
Богу молиться, чай, с милым дружком сподручнее,
чем с калекою мужем сидьмя сидеть…» Бросился я было к нему, чтобы оттаскать за волосы за такие речи, да увертлив, подлец, убег…
Она стала думать, как будет она счастлива, когда после разговора с ним сообщит Кате,
что он далеко
не равнодушен к ней,
что он только
не знал ее чувств к нему, а потому и свои чувства скрывал, боясь оскорбить ее их малейшим проявлением,
что к ней, к Талечке, он ничего
не чувствует, кроме дружбы, братской привязанности,
что избранница его — Катя, которую он готов хоть завтра
вести к алтарю и назвать своею перед
Богом и людьми.
Видимо,
что он всей душой привязался к Вихрову, который, в свою очередь, увидев в нем очень честного, умного и доброго человека, любящего,
бог знает как, русскую литературу и хорошо понимающего ее, признался ему,
что у него написаны были две
повести, и просил только
не говорить об этом Кергелю.