Неточные совпадения
— Это было даже и не страшно, а — больше. Это — как умирать. Наверное — так чувствуют в последнюю минуту жизни, когда уже нет боли, а — падение.
Полет в
неизвестное, в непонятное.
Темная находилась рядом со сторожкой, в которой жил Вахрушка. Это была низкая и душная каморка с соломой на
полу. Когда Вахрушка толкнул в нее
неизвестного бродягу, тот долго не мог оглядеться. Крошечное оконце, обрешеченное железом, почти не давало света. Старик сгрудил солому в уголок, снял свою котомку и расположился, как у себя дома.
Писарь сделал Вахрушке выразительный знак, и
неизвестный человек исчез в дверях волости. Мужики все время стояли без шапок, даже когда дроги исчезли, подняв облако пыли. Они постояли еще несколько времени, погалдели и разбрелись по домам, благо уже солнце закатилось и с реки потянуло сыростью. Кое-где в избах мелькали огоньки. С ревом и блеяньем прошло стадо, возвращавшееся с
поля. Трудовой крестьянский день кончался.
Крестьянин уверял меня, что таких много шатается по
полям; он ошибся: я не только в эту весну, но и никогда уже таких сивок не встречал; я все называю их сивками, потому что
неизвестные птички были совершенно на них похожи всем своим образованьем, кроме того, что головки их показались мне не так велики и более соразмерны с общею величиной тела.
Все эти существа терзали внутренности дряхлого здания, обламывая потолки и
полы, топили печи, что-то варили, чем-то питались, — вообще, отправляли
неизвестным образом свои жизненные функции.
Она вглядывалась в полевую даль, вглядывалась в эти измокшие деревни, которые в виде черных точек пестрели там и сям на горизонте; вглядывалась в белые церкви сельских погостов, вглядывалась в пестрые пятна, которые бродячие в лучах солнца облака рисовали на равнине
полей, вглядывалась в этого
неизвестного мужика, который шел между полевых борозд, а ей казалось, что он словно застыл на одном месте.
Произошло что-то невообразимое. Верхние навалились на нижних, нижние рухнули на
пол и делали судорожные движения руками и ногами, чтобы выбраться из этой кутерьмы. Те, кому это удавалось, в свою очередь, карабкались на самый верх «мала-кучи». Некоторые хохотали, другие задыхались под тяжестью давивших их тел, ругались, как ломовые извозчики, плакали и в остервенении кусали и царапали первое, что им попадалось, — все равно, будь это рука или нога, живот или лицо
неизвестного врага.
Когда Печорин кончил, молодой человек во фраке встал и, протянув руку, чтоб взять шляпу со стола, сдернул на
пол поднос с чайником и чашками; движение было явно умышленное; все глаза на него обратились; но взгляд Печорина был дерзче и вопросительнее других; — кровь кинулась в лицо
неизвестному господину, он стоял неподвижен и не извинялся — молчание продолжалось с минуту.
На
полу под ним разостлан был широкий ковер, разрисованный пестрыми арабесками; — другой персидский ковер висел на стене, находящейся против окон, и на нем развешаны были пистолеты, два турецкие ружья, черкесские шашки и кинжалы, подарки сослуживцев, погулявших когда-то за Балканом… на мраморном камине стояли три алебастровые карикатурки Паганини, Иванова и Россини… остальные стены были голые, кругом и вдоль по ним стояли широкие диваны, обитые шерстяным штофом пунцового цвета; — одна единственная картина привлекала взоры, она висела над дверьми, ведущими в спальню; она изображала
неизвестное мужское лицо, писанное
неизвестным русским художником, человеком, не знавшим своего гения и которому никто об нем не позаботился намекнуть.
Я видел, как сеттер начал дрожать от волнения, и приготовился схватить его. Если бы он бросился на малютку медвежонка! Но вышло совсем другое, чего никто не ожидал. Собака посмотрела на меня, точно спрашивая согласия, и подвигалась вперед медленными, рассчитанными шагами. До медвежонка оставалось всего каких-нибудь пол-аршина, но собака не решалась сделать последнего шага, а только еще сильнее вытянулась и сильно потянула в себя воздух: она желала, по собачьей привычке, сначала обнюхать
неизвестного врага.
Юля при этом грустно смотрела, а у Мани и Инны горели глаза: с каким бы восторгом они вместе со мною покинули «родные
поля» и поехали в
неизвестную даль, какие бы там ни оказались злые люди!
A вы знаете, мой любезнейший друг, что женский
пол этого рода, бывший доселе у нас
неизвестным, почитали только дикорастущим на берегах Каспийского моря…» — Тут Паткуль, потеряв терпение, пожал плечами и сказал: — Спешит же чудак уведомить о делах фамилии Зегевольд!
Дело было так: два крестьянина, работавшие в
поле, заметили трёх
неизвестных им крестьян, сидевших на пригорке и записывавших что-то в свои книжечки.