Неточные совпадения
Смеркалось;
на столе, блистая,
Шипел вечерний самовар,
Китайский чайник нагревая;
Под ним клубился легкий пар.
Разлитый Ольгиной
рукою,
По чашкам темною струею
Уже душистый чай бежал,
И сливки мальчик подавал;
Татьяна пред окном стояла,
На стекла хладные дыша,
Задумавшись, моя душа,
Прелестным пальчиком писала
На отуманенном стекле
Заветный вензель О да Е.
Татьяна взором умиленным
Вокруг себя
на всё глядит,
И всё ей кажется бесценным,
Всё душу томную живит
Полумучительной отрадой:
И
стол с померкшею лампадой,
И груда книг, и под окном
Кровать, покрытая ковром,
И вид в окно сквозь сумрак лунный,
И этот бледный полусвет,
И лорда Байрона портрет,
И столбик с куклою чугунной
Под шляпой с пасмурным челом,
С
руками, сжатыми крестом.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и оба почти в одно и то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы
на стол картуз свой, молодцевато взъерошив
рукой свои черные густые волосы.
Но господа средней
руки, что
на одной станции потребуют ветчины,
на другой поросенка,
на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни в чем не бывало садятся за
стол в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, [Сомовий плёс — «хвост у сома, весь из жира».
На ней хорошо сидел матерчатый шелковый капот бледного цвета; тонкая небольшая кисть
руки ее что-то бросила поспешно
на стол и сжала батистовый платок с вышитыми уголками.
Ставши спиной к товарам и лицом к покупателю, купец, с обнаженной головою и шляпой
на отлете, еще раз приветствовал Чичикова. Потом надел шляпу и, приятно нагнувшись, обеими же
руками упершись в
стол, сказал так...
— Каких цветов пожелаете иметь? — вопросил купец, все так <же> приятно колеблясь
на двух упершихся в
стол руках.
Чичиков выпустил из
рук бумажки Собакевичу, который, приблизившись к
столу и накрывши их пальцами левой
руки, другою написал
на лоскутке бумаги, что задаток двадцать пять рублей государственными ассигнациями за проданные души получил сполна. Написавши записку, он пересмотрел еще раз ассигнации.
Она отвернулась, облокотилась
на стол, закрыла глаза
рукою, и мне показалось, что в них блеснули слезы.
Лицо ее было покрыто тусклой бледностью, изобличавшей волнение душевное;
рука ее без цели бродила по
столу, и я заметил
на ней легкий трепет; грудь ее то высоко поднималась, то, казалось, она удерживала дыхание.
— Найди и прочти мне, — сказал он, сел, облокотился
на стол, подпер
рукой голову и угрюмо уставился в сторону, приготовившись слушать.
Согласитесь сами, что, припоминая ваше смущение, торопливость уйти и то, что вы держали
руки, некоторое время,
на столе; взяв, наконец, в соображение общественное положение ваше и сопряженные с ним привычки, я, так сказать, с ужасом, и даже против воли моей, принужден был остановиться
на подозрении, — конечно, жестоком, но — справедливом-с!
Но он был в беспокойстве, ерошил волосы и подпирал иногда, в тоске, обеими
руками голову, положа продранные локти
на залитый и липкий
стол.
Раскольников отдал перо, но, вместо того чтоб встать и уйти, положил оба локтя
на стол и стиснул
руками голову.
Мебель соответствовала помещению: было три старых стула, не совсем исправных, крашеный
стол в углу,
на котором лежало несколько тетрадей и книг; уже по тому одному, как они были запылены, видно было, что до них давно уже не касалась ничья
рука; и, наконец, неуклюжая большая софа, занимавшая чуть не всю стену и половину ширины всей комнаты, когда-то обитая ситцем, но теперь в лохмотьях, и служившая постелью Раскольникову.
Она так
на него и накинулась, посадила его за
стол подле себя по левую
руку (по правую села Амалия Ивановна) и, несмотря
на беспрерывную суету и хлопоты о том, чтобы правильно разносилось кушанье и всем доставалось, несмотря
на мучительный кашель, который поминутно прерывал и душил ее и, кажется, особенно укоренился в эти последние два дня, беспрерывно обращалась к Раскольникову и полушепотом спешила излить перед ним все накопившиеся в ней чувства и все справедливое негодование свое
на неудавшиеся поминки; причем негодование сменялось часто самым веселым, самым неудержимым смехом над собравшимися гостями, но преимущественно над самою хозяйкой.
Раскольников опустил правый локоть
на стол, подпер пальцами правой
руки снизу свой подбородок и пристально уставился
на Свидригайлова.
Оба замолчали. После внезапного, припадочного взрыва смеха Раскольников стал вдруг задумчив и грустен. Он облокотился
на стол и подпер
рукой голову. Казалось, он совершенно забыл про Заметова. Молчание длилось довольно долго.
Он таки заставил его взять стакан с водой в
руки. Тот машинально поднес было его к губам, но, опомнившись, с отвращением поставил
на стол.
Вдруг он переступил осторожно через порог, бережно притворил за собой дверь, подошел к
столу, подождал с минуту, — все это время не спуская с него глаз, — и тихо, без шуму, сел
на стул подле дивана; шляпу поставил сбоку,
на полу, а обеими
руками оперся
на трость, опустив
на руки подбородок.
— В погреб, батюшка, — говорила она, останавливаясь, и, прикрыв глаза
рукой, глядела
на окно, — молока к
столу достать.
Нет, у него чернильница полна чернил,
на столе лежат письма, бумага, даже гербовая, притом исписанная его
рукой.
Как там отец его, дед, дети, внучата и гости сидели или лежали в ленивом покое, зная, что есть в доме вечно ходящее около них и промышляющее око и непокладные
руки, которые обошьют их, накормят, напоят, оденут и обуют и спать положат, а при смерти закроют им глаза, так и тут Обломов, сидя и не трогаясь с дивана, видел, что движется что-то живое и проворное в его пользу и что не взойдет завтра солнце, застелют небо вихри, понесется бурный ветр из концов в концы вселенной, а суп и жаркое явятся у него
на столе, а белье его будет чисто и свежо, а паутина снята со стены, и он не узнает, как это сделается, не даст себе труда подумать, чего ему хочется, а оно будет угадано и принесено ему под нос, не с ленью, не с грубостью, не грязными
руками Захара, а с бодрым и кротким взглядом, с улыбкой глубокой преданности, чистыми, белыми
руками и с голыми локтями.
Андрей молча, медленно вышел вон, медленно, задумчиво шел он двором и сел в карету, а Обломов сел
на диван, оперся локтями
на стол и закрыл лицо
руками.
Иван Матвеевич взял письмо и привычными глазами бегал по строкам, а письмо слегка дрожало в его пальцах. Прочитав, он положил письмо
на стол, а
руки спрятал за спину.
Воротясь вечером домой, он нашел у себя
на столе письмо из деревни, от соседа, его поверенного. Он бросился к лампе, прочел — и у него опустились
руки.
— Куда ж его положили — почему мне знать? — говорил Захар, похлопывая
рукой по бумагам и по разным вещам, лежавшим
на столе.
Карл Иваныч был глух
на одно ухо, а теперь от шума за роялем вовсе ничего не слыхал. Он нагнулся ближе к дивану, оперся одной
рукой о
стол, стоя
на одной ноге, и с улыбкой, которая тогда мне казалась верхом утонченности, приподнял шапочку над головой и сказал...
Когда я принес манишку Карлу Иванычу, она уже была не нужна ему: он надел другую и, перегнувшись перед маленьким зеркальцем, которое стояло
на столе, держался обеими
руками за пышный бант своего галстука и пробовал, свободно ли входит в него и обратно его гладко выбритый подбородок. Обдернув со всех сторон наши платья и попросив Николая сделать для него то же самое, он повел нас к бабушке. Мне смешно вспомнить, как сильно пахло от нас троих помадой в то время, как мы стали спускаться по лестнице.
Должно быть, заметив, что я прочел то, чего мне знать не нужно, папа положил мне
руку на плечо и легким движением показал направление прочь от
стола. Я не понял, ласка ли это или замечание,
на всякий же случай поцеловал большую жилистую
руку, которая лежала
на моем плече.
Он стоял подле письменного
стола и, указывая
на какие-то конверты, бумаги и кучки денег, горячился и с жаром толковал что-то приказчику Якову Михайлову, который, стоя
на своем обычном месте, между дверью и барометром, заложив
руки за спину, очень быстро и в разных направлениях шевелил пальцами.
Левин подошел к
столу, заплатил проигранные им
на тузы сорок рублей, заплатил каким-то таинственным образом известные старичку-лакею, стоявшему у притолоки, расходы по клубу и, особенно размахивая
руками, пошел по всем залам к выходу.
Он сидел в расстегнутом над белым жилетом сюртуке, облокотившись обеими
руками на стол и, ожидая заказанного бифстека, смотрел в книгу французского романа, лежавшую
на тарелке.
Мгновенно разостлав свежую скатерть
на покрытый уже скатертью круглый
стол под бронзовым бра, он пододвинул бархатные стулья и остановился перед Степаном Аркадьичем с салфеткой и карточкой в
руках, ожидая приказаний.
На столе лежал обломок палки, которую они нынче утром вместе сломали
на гимнастике, пробуя поднять забухшие барры. Левин взял в
руки этот обломок и начал обламывать расщепившийся конец, не зная, как начать.
― Не угодно ли? ― Он указал
на кресло у письменного уложенного бумагами
стола и сам сел
на председательское место, потирая маленькие
руки с короткими, обросшими белыми волосами пальцами, и склонив
на бок голову. Но, только что он успокоился в своей позе, как над
столом пролетела моль. Адвокат с быстротой, которой нельзя было ожидать от него, рознял
руки, поймал моль и опять принял прежнее положение.
Она села к письменному
столу, но, вместо того чтобы писать, сложив
руки на стол, положила
на них голову и заплакала, всхлипывая и колеблясь всей грудью, как плачут дети.
Француз спал или притворялся, что спит, прислонив голову к спинке кресла, и потною
рукой, лежавшею
на колене, делал слабые движения, как будто ловя что-то. Алексей Александрович встал, хотел осторожно, но, зацепив за
стол, подошел и положил свою
руку в
руку Француза. Степан Аркадьич встал тоже и, широко отворяя глава, желая разбудить себя, если он спит, смотрел то
на того, то
на другого. Всё это было наяву. Степан Аркадьич чувствовал, что у него в голове становится всё более и более нехорошо.
Алексей Александрович задумался, как показалось приказчику, и вдруг, повернувшись, сел к
столу. Опустив голову
на руки, он долго сидел в этом положении, несколько раз пытался заговорить и останавливался.
Она прошлась по зале и с решимостью направилась к нему. Когда она вошла в его кабинет, он в вице-мундире, очевидно готовый к отъезду, сидел у маленького
стола,
на который облокотил
руки, и уныло смотрел пред собой. Она увидала его прежде, чем он ее, и она поняла, что он думал о ней.
Выйдя из-за
стола, Левин, чувствуя, что у него
на ходьбе особенно правильно и легко мотаются
руки, пошел с Гагиным через высокие комнаты к бильярдной. Проходя через большую залу, он столкнулся с тестем.
Алексей Александрович прошел в ее кабинет. У ее
стола боком к спинке
на низком стуле сидел Вронский и, закрыв лицо
руками, плакал. Он вскочил
на голос доктора, отнял
руки от лица и увидал Алексея Александровича. Увидав мужа, он так смутился, что опять сел, втягивая голову в плечи, как бы желая исчезнуть куда-нибудь; но он сделал усилие над собой, поднялся и сказал...
Долли утешилась совсем от горя, причиненного ей разговором с Алексеем Александровичем, когда она увидела эти две фигуры: Кити с мелком в
руках и с улыбкой робкою и счастливою, глядящую вверх
на Левина, и его красивую фигуру, нагнувшуюся над
столом, с горящими глазами, устремленными то
на стол, то
на нее. Он вдруг просиял: он понял. Это значило: «тогда я не могла иначе ответить».
И знаешь, Костя, я тебе правду скажу, — продолжал он, облокотившись
на стол и положив
на руку свое красивое румяное лицо, из которого светились, как звезды, масляные, добрые и сонные глаза.
В то время как они говорили, толпа хлынула мимо них к обеденному
столу. Они тоже подвинулись и услыхали громкий голос одного господина, который с бокалом в
руке говорил речь добровольцам. «Послужить за веру, за человечество, за братьев наших, — всё возвышая голос, говорил господин. —
На великое дело благословляет вас матушка Москва. Живио!» громко и слезно заключил он.
― Опять, опять дьявол! ― взяв
руку, которую она положила
на стол, и целуя ее, сказал Вронский.
— Да, это очень дурно, — сказала Анна и, взяв сына за плечо не строгим, а робким взглядом, смутившим и обрадовавшим мальчика, посмотрела
на него и поцеловала. — Оставьте его со мной, — сказала она удивленной гувернантке и, не выпуская
руки сына, села за приготовленный с кофеем
стол.
Базаров, который встал было навстречу Павлу Петровичу, присел
на край
стола и скрестил
руки.
На столе возле кровати стоял пустой штоф; а в головах, пришпиленные булавками к стене, виднелись два акварельных рисунка:
на одном, сколько можно было понять, был представлен толстый человек с гитарой в
руках — вероятно, Недопюскин; другой изображал скачущего всадника…
— Ну, Лиса Патрикевна, пошла хвостом вилять!.. Я его дождусь, — с сердцем проговорил Павел и ударил
рукой по
столу. — А, да вот он и жалует, — прибавил он, взглянув в окошко, — легок
на помине. Милости просим! (Он встал.)