Неточные совпадения
Одно привычное чувство влекло его к тому, чтобы снять с себя и
на нее перенести вину; другое чувство, более сильное, влекло к тому, чтобы скорее, как можно скорее, не давая увеличиться происшедшему
разрыву, загладить его.
― Это не мужчина, не человек, это кукла! Никто не знает, но я знаю. О, если б я была
на его месте, я бы давно убила, я бы
разорвала на куски эту жену, такую, как я, а не говорила бы: ты, ma chère, Анна. Это не человек, это министерская машина. Он не понимает, что я твоя жена, что он чужой, что он лишний… Не будем, не будем говорить!..
То она ревновала его к тем грубым женщинам, с которыми, благодаря своим холостым связям, он так легко мог войти в сношения; то она ревновала его к светским женщинам, с которыми он мог встретиться; то она ревновала его к воображаемой девушке,
на которой он хотел,
разорвав с ней связь, жениться.
Мысли о том, куда она поедет теперь, — к тетке ли, у которой она воспитывалась, к Долли или просто одна за границу, и о том, что он делает теперь один в кабинете, окончательная ли это ссора, или возможно еще примирение, и о том, что теперь будут говорить про нее все ее петербургские бывшие знакомые, как посмотрит
на это Алексей Александрович, и много других мыслей о том, что будет теперь, после
разрыва, приходили ей в голову, но она не всею душой отдавалась этим мыслям.
Опять краска стыда покрыла ее лицо, вспомнилось его спокойствие, и чувство досады к нему заставило ее
разорвать на мелкие клочки листок с написанною фразой.
А он
разрывает снопы и что-то командует, и кричит
на баб, и быстрым движением поправляет ремень
на маховом колесе.
Степан Аркадьич понял, что Матвей хотел пошутить и обратить
на себя внимание.
Разорвав телеграмму, он прочел ее, догадкой поправляя перевранные, как всегда, слова, и лицо его просияло.
― Я решительно не понимаю его, ― сказал Вронский. ― Если бы после твоего объяснения
на даче он
разорвал с тобой, если б он вызвал меня
на дуэль… но этого я не понимаю: как он может переносить такое положение? Он страдает, это видно.
— Я не сержусь
на тебя, — сказал он так же мрачно, — но мне больно вдвойне. Мне больно еще то, что это
разрывает нашу дружбу. Положим, не
разрывает, но ослабляет. Ты понимаешь, что и для меня это не может быть иначе.
Но как вдруг исчезнул бы этот гнев, если бы она увидела в несчастии того самого,
на кого гневалась, как бы вдруг бросила она ему свой кошелек не размышляя, умно ли это или глупо, и
разорвала на себе платье для перевязки, если б он был ранен!
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» — говорили: «А что пишут в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится
на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но после
разорвет цепь и овладеет всем миром.
Слова ли Чичикова были
на этот раз так убедительны, или же расположение духа у Андрея Ивановича было как-то особенно настроено к откровенности, — он вздохнул и сказал, пустивши кверху трубочный дым: «
На все нужно родиться счастливцем, Павел Иванович», — и рассказал все, как было, всю историю знакомства с генералом и
разрыв.
И, не в силах будучи удерживать порыва вновь подступившей к сердцу грусти, он громко зарыдал голосом, проникнувшим толщу стен острога и глухо отозвавшимся в отдаленье, сорвал с себя атласный галстук и, схвативши рукою около воротника,
разорвал на себе фрак наваринского пламени с дымом.
— Пустите меня, я сам! курточку
разорвете! — кричала несчастная жертва. Но эти крики отчаяния еще более воодушевляли нас; мы помирали со смеху; зеленая курточка трещала
на всех швах.
Куст тоже мне не понравился; я сделал из него дерево, из дерева — скирд, из скирда — облако и, наконец, так испачкал всю бумагу синей краской, что с досады
разорвал ее и пошел дремать
на вольтеровское кресло.
Так школьник, неосторожно задравши своего товарища и получивши за то от него удар линейкою по лбу, вспыхивает, как огонь, бешеный выскакивает из лавки и гонится за испуганным товарищем своим, готовый
разорвать его
на части; и вдруг наталкивается
на входящего в класс учителя: вмиг притихает бешеный порыв и упадает бессильная ярость. Подобно ему, в один миг пропал, как бы не бывал вовсе, гнев Андрия. И видел он перед собою одного только страшного отца.
На черной дали легла уже трепетная снежная белизна; пена блестела, и багровый
разрыв, вспыхнув средь золотой нити, бросил по океану, к ногам Ассоль, алую рябь.
Петр Петрович очень смеялся. Он уже кончил считать и припрятал деньги. Впрочем, часть их зачем-то все еще оставалась
на столе. Этот «вопрос о помойных ямах» служил уже несколько раз, несмотря
на всю свою пошлость, поводом к
разрыву и несогласию между Петром Петровичем и молодым его другом. Вся глупость состояла в том, что Андрей Семенович действительно сердился. Лужин же отводил
на этом душу, а в настоящую минуту ему особенно хотелось позлить Лебезятникова.
Но «гуманный» Андрей Семенович приписывал расположение духа Петра Петровича впечатлению вчерашнего
разрыва с Дунечкой и горел желанием поскорее заговорить
на эту тему: у него было кой-что сказать
на этот счет прогрессивного и пропагандного, что могло бы утешить его почтенного друга и «несомненно» принести пользу его дальнейшему развитию.
Этот теперешний внезапный, безобразный
разрыв подействовал
на него, как удар грома.
Рассмотрев хорошенько ее покрасневший и воспаленный глаз, он прописал ей примочку, которую тут же сам составил, и,
разорвав на части свой платок, показал ей, как надо примачивать.
Дул ветер, окутывая вокзал холодным дымом, трепал афиши
на стене, раскачивал опаловые, жужжащие пузыри электрических фонарей
на путях. Над нелюбимым городом колебалось мутно-желтое зарево, в сыром воздухе плавал угрюмый шум, его
разрывали тревожные свистки маневрирующих паровозов. Спускаясь по скользким ступеням, Самгин поскользнулся, схватил чье-то плечо; резким движением стряхнув его руку, человек круто обернулся и вполголоса, с удивлением сказал...
Потом
на проспект выдвинулась похоронная процессия, хоронили героя, медные трубы выпевали мелодию похоронного марша, медленно шагали черные лошади и солдаты, зеленоватые, точно болотные лягушки, размахивал кистями и бахромой катафалк, держась за него рукою, деревянно шагала высокая женщина, вся в черной кисее, кисея летала над нею, вокруг ее, ветер как будто
разрывал женщину
на куски или хотел подбросить ее к облакам.
«Мама, а я еще не сплю», — но вдруг Томилин, запнувшись за что-то, упал
на колени, поднял руки, потряс ими, как бы угрожая, зарычал и охватил ноги матери. Она покачнулась, оттолкнула мохнатую голову и быстро пошла прочь,
разрывая шарф. Учитель, тяжело перевалясь с колен
на корточки, встал, вцепился в свои жесткие волосы, приглаживая их, и шагнул вслед за мамой, размахивая рукою. Тут Клим испуганно позвал...
«Но я же ни в чем не виноват пред нею», — возмутился он, изорвал письмо и тотчас решил, что уедет в Нижний Новгород,
на Всероссийскую выставку. Неожиданно уедет, как это делает Лидия, и уедет прежде, чем она соберется за границу. Это заставит ее понять, что он не огорчен
разрывом. А может быть, она поймет, что ему тяжело, изменит свое решение и поедет с ним?
Люди судорожно извивались, точно стремясь
разорвать цепь своих рук; казалось, что с каждой секундой они кружатся все быстрее и нет предела этой быстроте; они снова исступленно кричали, создавая облачный вихрь, он расширялся и суживался, делая сумрак светлее и темней; отдельные фигуры, взвизгивая и рыча, запрокидывались назад, как бы стремясь упасть
на пол вверх лицом, но вихревое вращение круга дергало, выпрямляло их, — тогда они снова включались в серое тело, и казалось, что оно, как смерч, вздымается вверх выше и выше.
За окнами,
на перроне, пела, ревела и крякала медь оркестра, музыку
разрывали пронзительные свистки маневренных паровозов, тревожные сигналы стрелочников, где-то близко гудела солдатская песня.
Это так смутило его, что он забыл ласковые слова, которые хотел сказать ей, он даже сделал движение в сторону от нее, но мать сама положила руку
на плечи его и привлекла к себе, говоря что-то об отце, Варавке, о мотивах
разрыва с отцом.
Он отбрасывал их от себя, мял,
разрывал руками, люди лопались в его руках, как мыльные пузыри;
на секунду Самгин видел себя победителем, а в следующую — двойники его бесчисленно увеличивались, снова окружали его и гнали по пространству, лишенному теней, к дымчатому небу; оно опиралось
на землю плотной, темно-синей массой облаков, а в центре их пылало другое солнце, без лучей, огромное, неправильной, сплющенной формы, похожее
на жерло печи, —
на этом солнце прыгали черненькие шарики.
«Что это значит? — спросил Самгин себя, автоматически, но быстро
разрывая письмо
на мелкие клочья. — От чего отказаться? Неужели она думает, что я…»
—
Разрыв дан именно по этой линии, — кричал Пыльников. — Отказываемся мы от культуры духа, построенной
на религиозной, христианской основе, в пользу культуры, насквозь материалистической, варварской, — отказываемся или нет?
Господствует банкир, миллионщик, черт его душу возьми,
разорвал трудовой народ
на враждебные нация… вон какую войнищу затеял, а вы — чаек пьете и рыбью философию разводите…
Дунул
на свечу и, вылезая из двери, должно быть,
разорвал халат, — точно зубы скрипнули, — треснул шелк подкладки.
В этом решении было что-то удобное, и оно было необходимо. Разумеется, Марина не может нуждаться в шпионе, но — есть государственное учреждение, которое нуждается в услугах шпионов. Миша излишне любопытен. Лист бумаги,
на котором Самгин начертил фигуру Марины и,
разорвав, бросил в корзину, оказался
на столе Миши, среди черновиков.
Произвол художника
разорвал, разъединил знакомое существующее
на части и комически дерзко связал эти части в невозможное, уродливое.
«Прошлое», — подумал он и, не прибавив «мое», стал
разрывать на мелкие клочья памятники дешевого свободомыслия и юношеского своего увлечения.
Потом, опустив ботинок
на пол, он взял со стула тужурку, разложил ее
на коленях, вынул из кармана пачку бумаг, пересмотрел ее и,
разорвав две из них
на мелкие куски, зажал в кулак, оглянулся, прикусив губу так, что острая борода его встала торчком, а брови соединились в одну линию.
Тщательно
разорвав конверт
на узкие полоски, он трижды перервал их поперек и тоже сунул в карман.
Возможен ли лозунг — Россия, отечество в стране, где непрерывно развертывается драма раскола отцов и детей, где почти каждое десятилетие
разрывает интеллигентов
на шестидесятников, семидесятников, народников, народовольцев, марксистов, толстовцев, мистиков?..»
Человек в перчатках
разорвал правую, резким движением вынул платок, вытер мокрое лицо и, пробираясь к дверям во дворец, полез
на людей, как слепой. Он толкнул Самгина плечом, но не извинился, лицо у него костистое, в темной бородке, он глубоко закусил нижнюю губу, а верхняя вздернулась, обнажив неровные, крупные зубы.
Айно простилась с Климом сухо и отчужденно; Дмитрий хотел проводить брата
на вокзал, но зацепился ногою за медную бляшку чемодана и
разорвал брюки.
Он сел и начал разглаживать
на столе измятые письма. Третий листок он прочитал еще раз и, спрятав его между страниц дневника, не спеша начал
разрывать письма
на мелкие клочки. Бумага была крепкая, точно кожа. Хотел
разорвать и конверт, но в нем оказался еще листок тоненькой бумаги, видимо, вырванной из какой-то книжки.
Самгин
разорвал записку
на мелкие кусочки, сжег их в пепельнице, подошел к стене, прислушался, — в соседнем номере было тихо. Судаков и «подозрительный» мешали обдумывать Марину, — он позвонил, пришел коридорный — маленький старичок, весь в белом и седой.
Он снова начал играть, но так своеобразно, что Клим взглянул
на него с недоумением. Играл он в замедленном темпе, подчеркивая то одну, то другую ноту аккорда и, подняв левую руку с вытянутым указательным пальцем, прислушивался, как она постепенно тает. Казалось, что он ломал и
разрывал музыку, отыскивая что-то глубоко скрытое в мелодии, знакомой Климу.
На улице было людно и шумно, но еще шумнее стало, когда вышли
на Тверскую. Бесконечно двигалась и гудела толпа оборванных, измятых, грязных людей. Негромкий, но сплошной ропот стоял в воздухе, его
разрывали истерические голоса женщин. Люди устало шли против солнца, наклоня головы, как бы чувствуя себя виноватыми. Но часто, когда человек поднимал голову, Самгин видел
на истомленном лице выражение тихой радости.
Каждый из них, поклонясь Марине, кланялся всем братьям и снова — ей. Рубаха
на ней, должно быть, шелковая, она — белее, светлей. Как Вася, она тоже показалась Самгину выше ростом. Захарий высоко поднял свечу и, опустив ее, погасил, — то же сделала маленькая женщина и все другие. Не
разрывая полукруга, они бросали свечи за спины себе, в угол. Марина громко и сурово сказала...
— Захар,
на вот тебе. — Он
разорвал письмо
на четыре части и бросил
на пол.
— Кто ж будет хлопотать, если не я? — сказала она. — Вот только положу две заплатки здесь, и уху станем варить. Какой дрянной мальчишка этот Ваня!
На той неделе заново вычинила куртку — опять
разорвал! Что смеешься? — обратилась она к сидевшему у стола Ване, в панталонах и в рубашке об одной помочи. — Вот не починю до утра, и нельзя будет за ворота бежать. Мальчишки, должно быть,
разорвали: дрался — признавайся?
Захар все такой же: те же огромные бакенбарды, небритая борода, тот же серый жилет и прореха
на сюртуке, но он женат
на Анисье, вследствие ли
разрыва с кумой или так, по убеждению, что человек должен быть женат; он женился и вопреки пословице не переменился.
Мухояров вынул из кармана заемное письмо
на сестру,
разорвал его
на части и подал Тарантьеву.