Неточные совпадения
«Мама, а я еще не сплю», — но вдруг Томилин, запнувшись за что-то, упал
на колени, поднял руки, потряс ими, как бы угрожая, зарычал и охватил ноги матери. Она покачнулась, оттолкнула мохнатую голову и быстро пошла прочь,
разрывая шарф. Учитель, тяжело перевалясь с колен
на корточки, встал, вцепился в свои жесткие волосы, приглаживая их, и шагнул вслед за мамой, размахивая рукою. Тут Клим испуганно позвал...
Это так смутило его, что он забыл ласковые слова, которые хотел сказать ей, он даже сделал движение в сторону от нее, но мать сама положила руку
на плечи его и привлекла к себе, говоря что-то об отце, Варавке, о мотивах
разрыва с отцом.
Он снова начал играть, но так своеобразно, что Клим взглянул
на него с недоумением. Играл он в замедленном темпе, подчеркивая то одну, то другую ноту аккорда и, подняв левую руку с вытянутым указательным пальцем, прислушивался, как она постепенно тает. Казалось, что он ломал и
разрывал музыку, отыскивая что-то глубоко скрытое в мелодии, знакомой Климу.
На улице было людно и шумно, но еще шумнее стало, когда вышли
на Тверскую. Бесконечно двигалась и гудела толпа оборванных, измятых, грязных людей. Негромкий, но сплошной ропот стоял в воздухе, его
разрывали истерические голоса женщин. Люди устало шли против солнца, наклоня головы, как бы чувствуя себя виноватыми. Но часто, когда человек поднимал голову, Самгин видел
на истомленном лице выражение тихой радости.
«Но я же ни в чем не виноват пред нею», — возмутился он, изорвал письмо и тотчас решил, что уедет в Нижний Новгород,
на Всероссийскую выставку. Неожиданно уедет, как это делает Лидия, и уедет прежде, чем она соберется за границу. Это заставит ее понять, что он не огорчен
разрывом. А может быть, она поймет, что ему тяжело, изменит свое решение и поедет с ним?
Он сел и начал разглаживать
на столе измятые письма. Третий листок он прочитал еще раз и, спрятав его между страниц дневника, не спеша начал
разрывать письма
на мелкие клочки. Бумага была крепкая, точно кожа. Хотел
разорвать и конверт, но в нем оказался еще листок тоненькой бумаги, видимо, вырванной из какой-то книжки.
Айно простилась с Климом сухо и отчужденно; Дмитрий хотел проводить брата
на вокзал, но зацепился ногою за медную бляшку чемодана и
разорвал брюки.
Потом, опустив ботинок
на пол, он взял со стула тужурку, разложил ее
на коленях, вынул из кармана пачку бумаг, пересмотрел ее и,
разорвав две из них
на мелкие куски, зажал в кулак, оглянулся, прикусив губу так, что острая борода его встала торчком, а брови соединились в одну линию.
«Что это значит? — спросил Самгин себя, автоматически, но быстро
разрывая письмо
на мелкие клочья. — От чего отказаться? Неужели она думает, что я…»
Тщательно
разорвав конверт
на узкие полоски, он трижды перервал их поперек и тоже сунул в карман.
Дул ветер, окутывая вокзал холодным дымом, трепал афиши
на стене, раскачивал опаловые, жужжащие пузыри электрических фонарей
на путях. Над нелюбимым городом колебалось мутно-желтое зарево, в сыром воздухе плавал угрюмый шум, его
разрывали тревожные свистки маневрирующих паровозов. Спускаясь по скользким ступеням, Самгин поскользнулся, схватил чье-то плечо; резким движением стряхнув его руку, человек круто обернулся и вполголоса, с удивлением сказал...
Дунул
на свечу и, вылезая из двери, должно быть,
разорвал халат, — точно зубы скрипнули, — треснул шелк подкладки.
Он отбрасывал их от себя, мял,
разрывал руками, люди лопались в его руках, как мыльные пузыри;
на секунду Самгин видел себя победителем, а в следующую — двойники его бесчисленно увеличивались, снова окружали его и гнали по пространству, лишенному теней, к дымчатому небу; оно опиралось
на землю плотной, темно-синей массой облаков, а в центре их пылало другое солнце, без лучей, огромное, неправильной, сплющенной формы, похожее
на жерло печи, —
на этом солнце прыгали черненькие шарики.
Самгин
разорвал записку
на мелкие кусочки, сжег их в пепельнице, подошел к стене, прислушался, — в соседнем номере было тихо. Судаков и «подозрительный» мешали обдумывать Марину, — он позвонил, пришел коридорный — маленький старичок, весь в белом и седой.
«Прошлое», — подумал он и, не прибавив «мое», стал
разрывать на мелкие клочья памятники дешевого свободомыслия и юношеского своего увлечения.
В этом решении было что-то удобное, и оно было необходимо. Разумеется, Марина не может нуждаться в шпионе, но — есть государственное учреждение, которое нуждается в услугах шпионов. Миша излишне любопытен. Лист бумаги,
на котором Самгин начертил фигуру Марины и,
разорвав, бросил в корзину, оказался
на столе Миши, среди черновиков.
Каждый из них, поклонясь Марине, кланялся всем братьям и снова — ей. Рубаха
на ней, должно быть, шелковая, она — белее, светлей. Как Вася, она тоже показалась Самгину выше ростом. Захарий высоко поднял свечу и, опустив ее, погасил, — то же сделала маленькая женщина и все другие. Не
разрывая полукруга, они бросали свечи за спины себе, в угол. Марина громко и сурово сказала...
Люди судорожно извивались, точно стремясь
разорвать цепь своих рук; казалось, что с каждой секундой они кружатся все быстрее и нет предела этой быстроте; они снова исступленно кричали, создавая облачный вихрь, он расширялся и суживался, делая сумрак светлее и темней; отдельные фигуры, взвизгивая и рыча, запрокидывались назад, как бы стремясь упасть
на пол вверх лицом, но вихревое вращение круга дергало, выпрямляло их, — тогда они снова включались в серое тело, и казалось, что оно, как смерч, вздымается вверх выше и выше.
Произвол художника
разорвал, разъединил знакомое существующее
на части и комически дерзко связал эти части в невозможное, уродливое.
—
Разрыв дан именно по этой линии, — кричал Пыльников. — Отказываемся мы от культуры духа, построенной
на религиозной, христианской основе, в пользу культуры, насквозь материалистической, варварской, — отказываемся или нет?
Возможен ли лозунг — Россия, отечество в стране, где непрерывно развертывается драма раскола отцов и детей, где почти каждое десятилетие
разрывает интеллигентов
на шестидесятников, семидесятников, народников, народовольцев, марксистов, толстовцев, мистиков?..»
За окнами,
на перроне, пела, ревела и крякала медь оркестра, музыку
разрывали пронзительные свистки маневренных паровозов, тревожные сигналы стрелочников, где-то близко гудела солдатская песня.
Потом
на проспект выдвинулась похоронная процессия, хоронили героя, медные трубы выпевали мелодию похоронного марша, медленно шагали черные лошади и солдаты, зеленоватые, точно болотные лягушки, размахивал кистями и бахромой катафалк, держась за него рукою, деревянно шагала высокая женщина, вся в черной кисее, кисея летала над нею, вокруг ее, ветер как будто
разрывал женщину
на куски или хотел подбросить ее к облакам.
Господствует банкир, миллионщик, черт его душу возьми,
разорвал трудовой народ
на враждебные нация… вон какую войнищу затеял, а вы — чаек пьете и рыбью философию разводите…
Человек в перчатках
разорвал правую, резким движением вынул платок, вытер мокрое лицо и, пробираясь к дверям во дворец, полез
на людей, как слепой. Он толкнул Самгина плечом, но не извинился, лицо у него костистое, в темной бородке, он глубоко закусил нижнюю губу, а верхняя вздернулась, обнажив неровные, крупные зубы.
Неточные совпадения
Одно привычное чувство влекло его к тому, чтобы снять с себя и
на нее перенести вину; другое чувство, более сильное, влекло к тому, чтобы скорее, как можно скорее, не давая увеличиться происшедшему
разрыву, загладить его.
― Это не мужчина, не человек, это кукла! Никто не знает, но я знаю. О, если б я была
на его месте, я бы давно убила, я бы
разорвала на куски эту жену, такую, как я, а не говорила бы: ты, ma chère, Анна. Это не человек, это министерская машина. Он не понимает, что я твоя жена, что он чужой, что он лишний… Не будем, не будем говорить!..
То она ревновала его к тем грубым женщинам, с которыми, благодаря своим холостым связям, он так легко мог войти в сношения; то она ревновала его к светским женщинам, с которыми он мог встретиться; то она ревновала его к воображаемой девушке,
на которой он хотел,
разорвав с ней связь, жениться.
Мысли о том, куда она поедет теперь, — к тетке ли, у которой она воспитывалась, к Долли или просто одна за границу, и о том, что он делает теперь один в кабинете, окончательная ли это ссора, или возможно еще примирение, и о том, что теперь будут говорить про нее все ее петербургские бывшие знакомые, как посмотрит
на это Алексей Александрович, и много других мыслей о том, что будет теперь, после
разрыва, приходили ей в голову, но она не всею душой отдавалась этим мыслям.
Опять краска стыда покрыла ее лицо, вспомнилось его спокойствие, и чувство досады к нему заставило ее
разорвать на мелкие клочки листок с написанною фразой.