Неточные совпадения
Но в продолжение того, как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и
всю родню его, и перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему в окна слепая, темная ночь,
готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и пересвистывались вдали отдаленные петухи, и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса и чина, знающая одну только (увы!) слишком протертую русским забубенным народом дорогу, — в это время
на другом конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.
Покамест ему подавались разные обычные в трактирах блюда, как-то: щи с слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для проезжающих в течение нескольких неделей, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярка жареная, огурец соленый и вечный слоеный сладкий пирожок, всегда
готовый к услугам; покамест ему
все это подавалось и разогретое, и просто холодное, он заставил слугу, или полового, рассказывать всякий вздор — о том, кто содержал прежде трактир и кто теперь, и много ли дает дохода, и большой ли подлец их хозяин;
на что половой, по обыкновению, отвечал: «О, большой, сударь, мошенник».
Он постарался сбыть поскорее Ноздрева, призвал к себе тот же час Селифана и велел ему быть
готовым на заре, с тем чтобы завтра же в шесть часов утра выехать из города непременно, чтобы
все было пересмотрено, бричка подмазана и прочее, и прочее.
Говорит он скоро и вычурно: он из тех людей, которые
на все случаи жизни имеют
готовые пышные фразы, которых просто прекрасное не трогает и которые важно драпируются в необыкновенные чувства, возвышенные страсти и исключительные страдания.
Если Ольге приходилось иногда раздумываться над Обломовым, над своей любовью к нему, если от этой любви оставалось праздное время и праздное место в сердце, если вопросы ее не
все находили полный и всегда
готовый ответ в его голове и воля его молчала
на призыв ее воли, и
на ее бодрость и трепетанье жизни он отвечал только неподвижно-страстным взглядом, — она впадала в тягостную задумчивость: что-то холодное, как змея, вползало в сердце, отрезвляло ее от мечты, и теплый, сказочный мир любви превращался в какой-то осенний день, когда
все предметы кажутся в сером цвете.
Сначала ему снилась в этом образе будущность женщины вообще; когда же он увидел потом, в выросшей и созревшей Ольге, не только роскошь расцветшей красоты, но и силу,
готовую на жизнь и жаждущую разумения и борьбы с жизнью,
все задатки его мечты, в нем возник давнишний, почти забытый им образ любви, и стала сниться в этом образе Ольга, и далеко впереди казалось ему, что в симпатии их возможна истина — без шутовского наряда и без злоупотреблений.
Он невольно мечтает о Милитрисе Кирбитьевне; его
все тянет в ту сторону, где только и знают, что гуляют, где нет забот и печалей; у него навсегда остается расположение полежать
на печи, походить в
готовом, незаработанном платье и поесть
на счет доброй волшебницы.
Но женитьба, свадьба — все-таки это поэзия жизни, это
готовый, распустившийся цветок. Он представил себе, как он ведет Ольгу к алтарю: она — с померанцевой веткой
на голове, с длинным покрывалом. В толпе шепот удивления. Она стыдливо, с тихо волнующейся грудью, с своей горделиво и грациозно наклоненной головой, подает ему руку и не знает, как ей глядеть
на всех. То улыбка блеснет у ней, то слезы явятся, то складка над бровью заиграет какой-то мыслью.
Обломов вспыхивал, изнемогал, с трудом сдерживал слезы, и еще труднее было душить ему радостный,
готовый вырваться из души крик. Давно не чувствовал он такой бодрости, такой силы, которая, казалось,
вся поднялась со дна души,
готовая на подвиг.
Там есть и добрая волшебница, являющаяся у нас иногда в виде щуки, которая изберет себе какого-нибудь любимца, тихого, безобидного, другими словами, какого-нибудь лентяя, которого
все обижают, да и осыпает его, ни с того ни с сего, разным добром, а он знай кушает себе да наряжается в
готовое платье, а потом женится
на какой-нибудь неслыханной красавице, Милитрисе Кирбитьевне.
Тарантьев смотрел
на все угрюмо, с полупрезрением, с явным недоброжелательством ко
всему окружающему,
готовый бранить
все и
всех на свете, как будто какой-нибудь обиженный несправедливостью или непризнанный в каком-то достоинстве, наконец как гонимый судьбою сильный характер, который недобровольно, неуныло покоряется ей.
Все эти дни Долли была одна с детьми. Говорить о своем горе она не хотела, а с этим горем
на душе говорить о постороннем она не могла. Она знала, что, так или иначе, она Анне выскажет
всё, и то ее радовала мысль о том, как она выскажет, то злила необходимость говорить о своем унижении с ней, его сестрой, и слышать от нее
готовые фразы увещания и утешения.
Схватка произошла в тот же день за вечерним чаем. Павел Петрович сошел в гостиную уже
готовый к бою, раздраженный и решительный. Он ждал только предлога, чтобы накинуться
на врага; но предлог долго не представлялся. Базаров вообще говорил мало в присутствии «старичков Кирсановых» (так он называл обоих братьев), а в тот вечер он чувствовал себя не в духе и молча выпивал чашку за чашкой. Павел Петрович
весь горел нетерпением; его желания сбылись наконец.
Слушая, он надувал багровые щеки, прищуривал медвежьи глазки, а когда говорил, его бородища волнисто изгибалась
на батисте рубашки, точно огромный язык,
готовый все слизать.
Весь в новеньком, он был похож
на приказчика из магазина
готового платья. Потолстел, сытое лицо его лоснилось, маленький носик расплылся по румяным щекам, ноздри стали шире.
Он долго думал в этом направлении и, почувствовав себя настроенным воинственно,
готовым к бою, хотел идти к Алине, куда прошли
все, кроме Варавки, но вспомнил, что ему пора ехать в город. Дорогой
на станцию, по трудной, песчаной дороге, между холмов, украшенных кривеньким сосняком, Клим Самгин незаметно утратил боевое настроение и, толкая впереди себя длинную тень свою, думал уже о том, как трудно найти себя в хаосе чужих мыслей, за которыми скрыты непонятные чувства.
— Что же делать, господин офицер. Он предлагает мне хорошее жалование, три тысячи рублей в год и
все готовое. Быть может, я буду счастливее других. У меня старушка мать, половину жалования буду отсылать ей
на пропитание, из остальных денег в пять лет могу скопить маленький капитал, достаточный для будущей моей независимости, и тогда bonsoir, [прощайте (фр.).] еду в Париж и пускаюсь в коммерческие обороты.
В другом месте
все жилище состоит из очага, который даже нельзя назвать домашним, за отсутствием самого дома;
на очаге жарится что-нибудь; около возится старуха; вблизи есть всегда
готовый банан или гряда таро, картофелю.
Мы отлично уснули и отдохнули. Можно бы ехать и ночью, но не было
готового хлеба, надо ждать до утра, иначе нам, в числе семи человек, трудно будет продовольствоваться по станциям
на берегах Маи. Теперь предстоит ехать шестьсот верст рекой, а потом опять сто восемьдесят верст верхом по болотам. Есть и почтовые тарантасы, но
все предпочитают ехать верхом по этой дороге, а потом до Якутска
на колесах,
всего тысячу верст.
Всего!
Смысл этих таинственных речей был, кажется, тот, что
все количество заготовляемых
на фабрике сигар быстро расходится официальным путем по купеческим конторам, оптом, и в магазин почти не поступает; что туземцы курят чируты, и потому трудно достать
готовые сигары высших сортов.
Чудно блещет месяц! Трудно рассказать, как хорошо потолкаться в такую ночь между кучею хохочущих и поющих девушек и между парубками,
готовыми на все шутки и выдумки, какие может только внушить весело смеющаяся ночь. Под плотным кожухом тепло; от мороза еще живее горят щеки; а
на шалости сам лукавый подталкивает сзади.
Рабочие — их было человек 20 — и старики и совсем молодые,
все с измученными загорелыми сухими лицами, тотчас же, цепляя мешками за лавки, стены и двери, очевидно чувствуя себя вполне виноватыми, пошли дальше через вагон, очевидно,
готовые итти до конца света и сесть куда бы ни велели, хоть
на гвозди.
Знал несомненно, что нужно было не оставлять Катюшу, помогать ей, быть
готовым на всё, чтобы искупить свою вину перед ней.
Нехлюдов оглянулся
на англичанина,
готовый итти с ним, но англичанин что-то записывал в свою записную книжку. Нехлюдов, не отрывая его, сел
на деревянный диванчик, стоявший у стены, и вдруг почувствовал страшную усталость. Он устал не от бессонной ночи, не от путешествия, не от волнения, а он чувствовал, что страшно устал от
всей жизни. Он прислонился к спинке дивана,
на котором сидел, закрыл глаза и мгновенно заснул тяжелым, мертвым сном.
Ей прежде
всего бросилась в глаза — зыбкость, односторонность, пробелы, местами будто умышленная ложь пропаганды,
на которую тратились живые силы, дарования, бойкий ум и ненасытная жажда самолюбия и самонадеянности, в ущерб простым и очевидным,
готовым уже правдам жизни, только потому, как казалось ей, что они были
готовые.
Он и знание — не знал, а как будто видел его у себя в воображении, как в зеркале,
готовым, чувствовал его и этим довольствовался; а узнавать ему было скучно, он отталкивал наскучивший предмет прочь, отыскивая вокруг нового, живого, поразительного, чтоб в нем самом
все играло, билось, трепетало и отзывалось жизнью
на жизнь.
Теперь пожарное дело в Москве доведено до совершенства, люди воспитанны, выдержанны, снабжены
всем необходимым. Дисциплина образцовая — и та же былая удаль и смелость, но сознательная, вооруженная технической подготовкой, гимнастикой, наукой… Быстрота выездов
на пожар теперь измеряется секундами. В чистой казарме, во втором этаже, дежурная часть — одетая и вполне
готовая. В полу казармы широкое отверстие, откуда видны толстые, гладко отполированные столбы.
Старая Сухаревка занимала огромное пространство в пять тысяч квадратных метров. А кругом, кроме Шереметевской больницы, во
всех домах были трактиры, пивные, магазины, всякие оптовые торговли и лавки — сапожные и с
готовым платьем, куда покупателя затаскивали чуть ли не силой. В ближайших переулках — склады мебели, которую по воскресеньям выносили
на площадь.
Хотя незнакомец, явившийся
на сцену столь неожиданным и странным образом, подходил ко мне с тем беспечно-задорным видом, с каким всегда
на нашем базаре подходили друг к другу мальчишки,
готовые вступить в драку, но
все же, увидев его, я сильно ободрился. Я ободрился еще более, когда из-под того же престола, или, вернее, из люка в полу часовни, который он покрывал, сзади мальчика показалось еще грязное личико, обрамленное белокурыми волосами и сверкавшее
на меня детски-любопытными голубыми глазами.
Нельзя сказать, чтоб он легко сдался, он отчаянно боролся целых десять лет, он приехал в ссылку еще в надежде одолеть врагов, оправдаться, он приехал, словом, еще
готовый на борьбу, с планами и предположениями. Но тут он разглядел, что
все кончено.
Привычка к оружию, необходимая для сибиряка, повсеместна; привычка к опасностям, к расторопности сделала сибирского крестьянина более воинственным, находчивым,
готовым на отпор, чем великорусского. Даль церквей оставила его ум свободнее от изуверства, чем в России, он холоден к религии, большей частью раскольник. Есть дальние деревеньки, куда поп ездит раза три в год и гуртом накрещивает, хоронит, женит и исповедует за
все время.
Ели они, как всегда по праздникам, утомительно долго, много, и казалось, что это не те люди, которые полчаса тому назад кричали друг
на друга,
готовые драться, кипели в слезах и рыданиях. Как-то не верилось уже, что
всё это они делали серьезно и что им трудно плакать. И слезы, и крики их, и
все взаимные мучения, вспыхивая часто, угасая быстро, становились привычны мне,
всё меньше возбуждали меня,
всё слабее трогали сердце.
Мне захотелось самому окрасить что-нибудь, и я сказал об этом Саше Яковову, серьезному мальчику; он всегда держался
на виду у взрослых, со
всеми ласковый,
готовый всем и всячески услужить. Взрослые хвалили его за послушание, за ум, но дедушка смотрел
на Сашу искоса и говорил...
Вот тебе хорошо, Сергевнушка, живешь безо всякой заботы,
на всем на готовом,
все у тебя есть, чего только душеньке угодно, а вспомни-ка прежне-то время, как с маткой у нас в слободе проживала.
Матушка при этом предсказании бледнела. Она и сама только наружно тешила себя надеждой, а внутренне была убеждена, что останется ни при чем и
все дедушкино имение перейдет брату Григорью, так как его руку держит и Настька-краля, и Клюквин, и даже генерал Любягин. Да и сам Гришка постоянно живет в Москве,
готовый, как ястреб, во всякое время налететь
на стариково сокровище.
Но он тотчас же, почти не глядя
на репортера, каким-то глубоким, бессознательным инстинктом, увидел и почувствовал эти широкие кисти рук, спокойно лежавшие
на столе, эту упорно склоненную вниз голову с широким лбом и
все неуклюже-ловкое, сильное тело своего врага, так небрежно сгорбившееся и распустившееся
на стуле, но
готовое каждую секунду к быстрому и страшному толчку.
— Вот вам билетец, — сказал маклер, подавая Алексею карточку. — С этим билетцем поезжайте вы к портному, у него
готового платья завсегда припасено вдоволь. Да выбирайте не сами, во
всем на него положитесь… Главное, чтобы пестрого
на вас ничего не было,
все чтобы черное, а рубашка белая полотняная, и каждый день чистую вздевайте… Постойте-ка, я портному-то записку напишу.
Это вон келейницам хорошо
на всем на готовом Богу молиться, а по нашим достаткам того не приходится.
— А как же это ему проведать-то? — возразила Фленушка. — Летом
на Низ сплывет, тогда
все и сработаем. Приезжай после
на готовое-то, встречай зятя с молодой женой. Готовь пиры, созывай гостей — это уж дело его…
Полуехту Семенычу было писано, чтоб закупил он кирпичи да изразцов для печей, а если нет
готового кирпича, заказал бы скорей
на заводе, а купчую бы крепость
на все дома и
на все дворовые места писал
на ее одно Манефино имя, а совершать купчие она приедет в город сама после Казанской
на возвратном пути из Шарпана.
Применяя новое средство, врач может заранее лишь с большею или меньшею вероятностью предвидеть, как это средство будет действовать; может быть, оно окажется полезным; но если оно и ничего не принесет, кроме вреда, то
все же дивиться будет нечему: игра идет втемную, и нужно быть
готовым на все неожиданности.
Мне особенно ярко вспоминается моя первая трахеотомия; это воспоминание кошмаром будет стоять передо мною
всю жизнь… Я много раз ассистировал при трахеотомиях товарищам, много раз сам проделал операцию
на трупе. Наконец однажды мне предоставили сделать ее
на живой девочке, которой интубация перестала помогать. Один врач хлороформировал больную, другой — Стратонов, ассистировал мне, каждую минуту
готовый прийти
на помощь.
В книгах не было указания
на возможность подобного «осложнения» при тифе; но разве книги могут предвидеть
все мелочи? Я был в отчаянии: я так глуп и несообразителен, что не гожусь во врачи; я только способен действовать по-фельдшерски, по
готовому шаблону. Теперь мне смешно вспомнить об этом отчаянии: студентам очень много твердят о необходимости индивидуализировать каждый случай, но умение индивидуализировать достигается только опытом.
Все это, по — видимому, нимало не действовало
на Дешерта. Это была цельная крепостническая натура, не признававшая ничего, кроме себя и своей воли… Города он не любил: здесь он чувствовал какие-то границы, которые вызывали в нем постоянное глухое кипение,
готовое ежеминутно прорваться… И это-то было особенно неприятно и даже страшно хозяевам.
Я внимательно наблюдал, как она обдавала миндаль кипятком, как счищала с него разбухшую кожицу, как выбирала миндалины только самые чистые и белые, как заставляла толочь их, если пирожное приготовлялось из миндального теста, или как сама резала их ножницами и, замесив эти обрезки
на яичных белках, сбитых с сахаром, делала из них чудные фигурки: то венки, то короны, то какие-то цветочные шапки или звезды;
все это сажалось
на железный лист, усыпанный мукою, и посылалось в кухонную печь, откуда приносилось уже перед самым обедом, совершенно
готовым и поджарившимся.
Сколько ни переменялось директоров и всяких начальников, его видели
всё на одном и том же месте, в том же положении, в той же самой должности, тем же чиновником для письма, так что потом уверились, что он, видно, так и родился
на свет уже совершенно
готовым, в вицмундире и с лысиной
на голове.
— И э-Александров. Кто хочет завтракать или обедать в училище, заявите немедленно дежурному для сообщения
на кухню. Ровно к восьми вечера
все должны быть в училище совершенно
готовыми. За опоздание — до конца каникул без отпуска. Рекомендую позаботиться о внешности. Помните, что александровцы — московская гвардия и должны отличаться не только блеском души, но и благородством сапог. Тьфу, наоборот. Затем вы свободны, господа юнкера. Перед отправкой я сам осмотрю вас. Разойдитесь.
Но позвольте смиренно просить Вас, чтобы с того радостного вечера и до конца моих дней Вы считали меня самым покорным слугой Вашим,
готовым для Вас сделать
все, что только возможно человеку, для которого единственная мечта — хоть случайно, хоть
на мгновение снова увидеть Ваше никогда не забываемое лицо.
Теперь он неуклюже вертелся вблизи Александрова и его дамы, подходя
все ближе и ближе, уже совсем
готовый наехать
на них.
Этот юноша был уроженец города Т., единственный сын чиновника, славившегося своим бескорыстием и неподкупностью, оставившего ему только честное имя, которое этот чудак, как называли его сослуживцы, ценил выше всякого земного богатства. Студент-медик, беззаветно преданный науке,
готовый ради нее
на все лишения, он бодро шел по тернистой дороге труда.