Неточные совпадения
Наполеонами и так далее, все до единого были преступниками, уже тем одним, что, давая новый
закон, тем самым
нарушали древний, свято чтимый обществом и от отцов перешедший, и, уж конечно, не останавливались и перед кровью, если только кровь (иногда совсем невинная и доблестно пролитая за древний
закон) могла им помочь.
Посылает он за моими сочленами, увещевает их, представляет гнусность таких мнений, что они оскорбительны для дворянского общества, что оскорбительны для верховной власти,
нарушая ее законоположения; обещает награждение исполняющим
закон, претя мщением не повинующимся оному; и скоро сих слабых судей, не имеющих ни правил в размышлениях, ни крепости духа, преклоняет на прежние их мнения.
— Сам народ никогда не делает революции, его толкают вожди. На время подчиняясь им, он вскоре начинает сопротивляться идеям, навязанным ему извне. Народ знает и чувствует, что единственным
законом для него является эволюция. Вожди всячески пытаются
нарушить этот
закон. Вот чему учит история…
После восьми или десяти совещаний полномочные объявили, что им пора ехать в Едо. По некоторым вопросам они просили отсрочки, опираясь на то, что у них скончался государь, что новый сиогун очень молод и потому ему предстоит сначала показать в глазах народа уважение к старым
законам, а не сразу
нарушать их и уже впоследствии как будто уступить необходимости. Далее нужно ему, говорили они, собрать на совет всех своих удельных князей, а их шестьдесят человек.
— Матушка! кабак! кабак! Кто говорит кабак? Это храм мудрости и добродетели. Я честный человек, матушка: да или нет? Ты только изреки — честный я или нет? Обманул я, уязвил, налгал, наклеветал, насплетничал на ближнего? изрыгал хулу, злобу? Николи! — гордо произнес он, стараясь выпрямиться. —
Нарушил ли присягу в верности царю и отечеству? производил поборы, извращал смысл
закона, посягал на интерес казны? Николи! Мухи не обидел, матушка: безвреден, яко червь пресмыкающийся…
Вся сложность и парадоксальность христианского отношения к
закону определяется тем, что Христос не только обличает фарисейское законничество, но и говорит, что он пришел не
нарушить, а исполнить
закон.
Об разных укорах и намеках, которые Вы мне пишете, я не хочу и говорить, потому что все они несправедливы; но что касается до высылки к Вам крестьянки Аксиньи, то я по
закону никакого права не имею этого сделать: мы можем наших крестьян отчуждать из своего владения, а
нарушать их браки не в нашей власти; муж Аксиньи, который ее привез теперь сюда, очень хорошо это знает, и мне очень странна показалась Ваша просьба: неужели Вы думали, что я позволю себе высылать Вам ваших любовниц?
— А
закон нарушать еще хуже, а я
нарушу… Уж такова природа моя, мне два раза любить не дано… Свята к женщине только первая любовь, а вторая то же, что десятая, это уж не любовь, а страсть… похоть…
Люди заботятся о том, чтобы установить равенство перед своим
законом, а не хотят знать о том равенстве, которое установлено вечным
законом и которое они
нарушают своим
законом.
Замечательно то, что в учении Христа в особенности претит людям, не понимающим его, упоминание о непротивлении злу насилием. Упоминание это особенно неприятно им, потому что оно прямо требует того, что
нарушает весь привычный порядок их жизни. И потому люди, не желающие изменить привычный порядок жизни, это упоминание об одном из неизбежных условий любви, называют особенной, независимой от
закона любви заповедью и всячески ее исправляют или просто отрицают.
Вдруг один человек в Перми, другой в Туле, третий в Москве, четвертый в Калуге объявляют, что они присягать не будут, и объясняют свой отказ все, не сговариваясь между собой, одним и тем же, тем, что по христианскому
закону клятва запрещена, но что если бы клятва и не была запрещена, то они по духу христианского
закона не могут обещаться совершать те дурные поступки, которые требуются от них в присяге, как-то: доносить на всех тех, которые будут
нарушать интересы правительства, защищать с оружием в руках свое правительство или нападать на врагов его.
Те, которые принимают участие в войнах, и не думают уже спрашивать себя, имеют ли какое-либо оправдание эти бесчисленные смертоубийства; справедливы ли они, или нет, законны или незаконны, невинны или преступны,
нарушают ли они, или нет главный
закон, запрещающий убивать (без законной причины).
Сказано, что человек, будучи солдатом, может и должен без исключения совершать все приказания начальника, состоящие для солдата преимущественно в убийстве, и, следовательно,
нарушать все
законы божеские и человеческие, но только не свою верность и службу тому, кто в данный момент случайно находится в обладании властью.
…С лишком сорок лет прошло с этого утра, и всю жизнь Матвей Кожемякин, вспоминая о нём, ощущал в избитом и больном сердце бережно и нетленно сохранённое чувство благодарности женщине-судьбе, однажды улыбнувшейся ему улыбкой пламенной и жгучей, и — богу,
закон которого он
нарушил, за что и был наказан жизнью трудной, одинокой и обильно оплёванной ядовитою слюною строгих людей города Окурова.
Следовательно, понуждая меня стлаться пред собою, оный понуждающий наипервее всего
закон нарушает и становится преступником того сокрываемого государева регламента.
— Гы байта (худо, грех), — отвечал он мне и при этом добавил, что они никогда такое сонное животное не бьют. Каждый охотник знает, что всякого зверя сперва надо разбудить криком или бросить в него камень и стрелять только тогда, когда он подымется со своей лежки. Это
закон, который нельзя
нарушать. Человек, не соблюдающий его, рано или поздно поплатится жизнью.
Мы сказали бы: «Государственные
законы нас ограждают от тех видов насилия и несправедливости, которые здесь признаны противозаконными и могут
нарушить наше благосостояние; поэтому мы признаем их практически.
— Магома! — важно начал Бекир, —
законами Корана запрещается младшим учить старших. Ты еще не воин, а ребенок. Помни… в Кабарде не
нарушают данного слова… А мы оба с тобой, Магома, родом из Кабарды!
Не
нарушали мы
закона, но шли против беззакония в лице временщика; все наши действия вели к престолу и несли ему в дань.
Телегин. Позволь, Ваня. Жена моя бежала от меня на другой день после свадьбы с любимым человеком по причине моей непривлекательной наружности. После того я своего долга не
нарушал. Я до сих пор ее люблю и верен ей, помогаю чем могу и отдал свое имущество на воспитание деточек, которых она прижила с любимым человеком. Счастья я лишился, но у меня осталась гордость. А она? Молодость уже прошла, красота под влиянием
законов природы поблекла, любимый человек скончался… Что же у нее осталось?
Христос пришел не
нарушать, а исполнить
закон.
Эти силы повелевают природой, подчиняют ее себе,
нарушают ее
законы, своею волей сковывают ее волю.
Но нравственный
закон сам за себя отплачивает, когда
нарушаешь его.
Христос говорит: я не пришел
нарушить вечный
закон, для исполнения которого написаны ваши книги и пророчества, но пришел научить исполнять вечный
закон; но я говорю не про ваш тот
закон, который называют
законом бога ваши учители-фарисеи, а про тот
закон вечный, который менее, чем небо и земля, подлежит изменению.
Но когда Христос говорит: я не
нарушить пришел
закон, но научить вас исполнять его, потому что ничто не может измениться в
законе, а всё должно исполниться, он говорит не о
законе писанном, а о
законе божественном, вечном, и утверждает его.
По всем церковным толкованиям, особенно с пятого века, Христос не
нарушал писанный
закон, а утверждал его.
Может случиться, что вы не исполните какого-нибудь из этих правил, вы увлечетесь и
нарушите одно из них так же, как вы
нарушаете теперь в минуты увлечения правила вашей веры, правила
закона гражданского или
законов приличия.
Мудрость этой заповеди поразила меня. Всё зло между людьми, вытекающее из половых сношений, устранялось ею. Люди, зная, что потеха половых сношений ведет к раздору, избегают всего того, что вызывает похоть, и, зная, что
закон человека — жить па́рами, — соединяются попарно, не
нарушая ни в каком случае этого союза; и всё зло раздора из-за половых сношений уничтожается тем, что нет мужчин и женщин одиноких, лишенных брачной жизни.
Нет нужды уничтожать всё, но неизбежно
нарушить тот
закон, который считается одинаково обязательным во всем.
Я понимаю теперь, что единобрачие есть естественный
закон человечества, который не может быть
нарушаем.
Что же может сделать, не говорю Христос-бог, но пророк, но самый обыкновенный учитель, уча такой народ, не
нарушая тот
закон, который уже определил всё до малейших подробностей?
Пологий (прижимая руку к сердцу.) Но позвольте! Если вашу собственность
нарушают, — имеете вы право просить защиты
закона?
То-то и есть, господа, не существует ли и в самом деле нечто такое, что почти всякому человеку дороже самых лучших его выгод, или (чтоб уж логики не
нарушать) есть одна такая самая выгодная выгода (именно пропускаемая-то, вот об которой сейчас говорили), которая главнее и выгоднее всех других выгод и для которой человек, если понадобится, готов против всех
законов пойти, то есть против рассудка, чести, покоя, благоденствия, — одним словом, против всех этих прекрасных и полезных вещей, лишь бы только достигнуть этой первоначальной, самой выгодной выгоды, которая ему дороже всего.
И то, что я делал, для юноши моих лет было не так-то легко. Теперь я знаю, что я боролся с ветряной мельницей, но тогда все дело представлялось мне в ином свете. Сейчас мне уже трудно воспроизвести в памяти пережитое, но чувство, помнится, у меня было такое, будто одним поступком я
нарушаю все
законы, божеские и человеческие. И я ужасно трусил, до смешного, но все-таки справился с собою, и когда вошел к Кате, то был готов к поцелуям, как Ромео.
Дядин. Позвольте, господа! После того инцидента я своего долга не
нарушал. Я до сих пор ее люблю и верен ей, помогаю, чем могу, и завещал свое имущество ее деточкам, которых она прижила с любимым человеком. Я долга не
нарушал и горжусь. Я горд! Счастья я лишился, но у меня осталась гордость. А она? Молодость уж прошла, красота под влиянием
законов природы поблекла, любимый человек скончался, царство ему небесное… Что же у нее осталось? (Садится.) Я вам серьезно, а вы смеетесь.
Не хочу и не могу я признавать того
закона, который
нарушает все
законы божеские и человеческие, и не могу себя представить солидарным с теми, которые пишут и утверждают такие преступления под видом
закона.
Ведь если только человек понимает то, что собираются делать люди, севшие в своих мундирах с трех сторон стола, воображая себе, что, вследствие того, что они так сели, и что на них мундиры, и что в разных книгах напечатаны и на разных листах бумаги с печатным заголовком написаны известные слова, и что, вследствие всего этого, они могут
нарушить вечный, общий
закон, записанный не в книгах, а во всех сердцах человеческих, — то ведь одно, что можно и должно сказать таким людям, — это то, чтобы умолять их вспомнить о том, кто они и что они хотят делать.
— Ишь, собака, опять спит! Это ему все с древлего благочестия так приваливает, — сказал Гвоздиков и схватил его за нос. — Я вот тебе нос-то оторву, в моленную и не пустят, скажут,
закон, видно,
нарушил.
С одним буквальным исполненьем
закона не далеко уйдешь;
нарушить же или не исполнить его никто из нас не должен; для этого-то и нужна высшая милость, умягчающая
закон, которая может явиться людям только в одной полномощной власти.