Неточные совпадения
«Посмотрим, как делают религию на заводе искусственных минеральных
вод! Но — как же я увижу?» Подвинув ногу по
мягкому на полу, он уперся ею в стену, а пошарив по стене рукою, нашел тряпочку, пошевелил ее, и пред глазами его обнаружилась продолговатая, шириною в палец, светлая полоска.
Дождь был какой-то
мягкий, он падал на камни совершенно бесшумно, но очень ясно был слышен однообразный плеск
воды, стекавшей из водосточных труб, и сердитые шлепки шагов.
Жар несносный; движения никакого, ни в воздухе, ни на море. Море — как зеркало, как ртуть: ни малейшей ряби. Вид пролива и обоих берегов поразителен под лучами утреннего солнца. Какие
мягкие, нежащие глаз цвета небес и
воды! Как ослепительно ярко блещет солнце и разнообразно играет лучами в
воде! В ином месте пучина кипит золотом, там как будто горит масса раскаленных угольев: нельзя смотреть; а подальше, кругом до горизонта, распростерлась лазурная гладь. Глаз глубоко проникает в прозрачные
воды.
Между тем машинально я шел все дальше. Лес редел понемногу, почва опускалась и становилась кочковатой. След, оттиснутый на снегу моей ногой, быстро темнел и наливался
водой. Несколько раз я уже проваливался по колена. Мне приходилось перепрыгивать с кочки на кочку; в покрывавшем их густом буром мху ноги тонули, точно в
мягком ковре.
Нос его, относительно к величине тела, несоразмерно длинен; у крупного старого бекаса он бывает длиною вершок с четвертью; он запускает его в
мягкую болотную почву или хотя не болотную, но случайно от
воды размокшую и достает беловатые корешки трав и растений, что и составляет его преимущественную пищу: именно ей приписывают изящный вкус бекасиного мяса.
Конечно, кроншнеп живет же в степи, но зато там хотя сухо да просторно, и притом он, в известные времена года, бывает постоянным посетителем мокрых и
мягких берегов всяких
вод.
Глухой взрыв — толчок — бешеная бело-зеленая гора
воды в корме — палуба под ногами уходит —
мягкая, резиновая — и все внизу, вся жизнь, навсегда…
Если ты здоров да поработал до усталости, то хлеб с
водой тебе слаще покажется, чем богачу все его приправы, солома для постели
мягче всяких пружинных кроватей и кафтан рабочий приятнее на теле всяких бархатных и меховых одежд.
Вода жидка, легка и уступчива, но если она нападает на твердое, жесткое и неуступчивое, ничто не может устоять против нее: она смывает дома, кидает огромными кораблями, как щепками, размывает землю. Воздух еще жиже,
мягче и уступчивее, чем
вода, и еще сильнее, когда нападает на твердое, жесткое и неуступчивое. Он вырывает с корнями деревья, также разрушает дома, поднимает самую
воду в огромные волны и гоняет
воду в тучах. Нежное,
мягкое, уступчивое побеждает жестокое, суровое, неуступчивое.
Они гуляли и говорили о том, как странно освещено море;
вода была сиреневого цвета, такого
мягкого и теплого, и по ней от луны шла золотая полоса.
Они вчетвером стали шарить в проруби и после нескольких попыток багор зацепился за что-то
мягкое, и на поверхности
воды, а затем на лед был вытащен оконевший труп несчастного самоубийцы.
Хлебные зерна овса, ячменя, гороха, а всего лучше пшеницы употребляются предварительно распаренные в горячей
воде, отчего они делаются крупными,
мягкими и удобными для протыкания жалом крючка. Насаживают по одному зерну, по два и по три, смотря по их мягкости, величине и по рыбе. Тут особенно надобно наблюдать, чтобы острие крючка выходило свободно. На зерна преимущественно ловится рыба, заранее прикормленная. Рыба берет всякая, кроме пород хищных, и даже весьма крупная.
Из его рта, ворочавшего, как жернов соломинку, пылающую искрами трубку, изошел
мягкий, приятный голосок, подобный струйке
воды...
— Наша
вода мягкая: с нее ничего не сделается… не от того совсем! — упрямо заключил Глеб и повернулся спиной к собеседнику, как бы желая показать ему, что не стоит продолжать разговора.
Привезут, бывало, их, окоченевших от сильного мороза, вывалят в большое корыто с
водой, и мраморные, темно-зеленые, пузатые налимы оттают понемногу, начнут плескаться, пошевеливая
мягкими своими хвостами, опушенными
мягкими перьями.
Светило солнце, с крыш говорливо текла
вода, смывая грязный снег, люди шагали быстро и весело. В тёплом воздухе протяжно плавал добрый звон великопостных колоколов, широкие ленты
мягких звуков поднимались и улетали из города в бледно-голубые дали…
На море в нем всегда поднималось широкое, теплое чувство, — охватывая всю его душу, оно немного очищало ее от житейской скверны. Он ценил это и любил видеть себя лучшим тут, среди
воды и воздуха, где думы о жизни и сама жизнь всегда теряют — первые — остроту, вторая — цену. По ночам над морем плавно носится
мягкий шум его сонного дыхания, этот необъятный звук вливает в душу человека спокойствие и, ласково укрощая ее злые порывы, родит в ней могучие мечты…
Идя по следу ласки, я видел, как она гонялась за мышью, как лазила в ее узенькую снеговую норку, доставала оттуда свою добычу, съедала ее и снова пускалась в путь; как хорек или горностай, желая перебраться через родниковый ручей или речку, затянутую с краев тоненьким ледочком, осторожными укороченными прыжками, необыкновенно растопыривая свои
мягкие лапки, доходил до текучей
воды, обламывался иногда, попадался в
воду, вылезал опять на лед, возвращался на берег и долго катался по снегу, вытирая свою мокрую шкурку, после чего несколько времени согревался необычайно широкими прыжками, как будто преследуемый каким-нибудь врагом, как норка, или поречина, бегая по краям реки, мало замерзавшей и среди зимы, вдруг останавливалась, бросалась в
воду, ловила в ней рыбу, вытаскивала на берег и тут же съедала…
Но
вода еще свежа, она охватывает тело
мягкою, нежною прохладою; плывешь, еле двигая руками и ногами, в этой прозрачно-зеленой, далеко вглубь освещенной солнцем
воде.
— Нет, без пирогов, Марья Матвеевна, не делайте, без этого духовенству нельзя, отец же Флавиан сам как хлопок и всякое тесто любит, — подтвердили Марье Матвеевне ее советники и затем положили: еще один день и одну ночь как-нибудь злополучной семье перебедовать, а между тем поставить пироги и послать Егорку к отцу Флавиану, чтобы завтра прямо от ранней обедни пожаловал с дьяконом Саввою к Марье Матвеевне на дому
воду посвятить и дьявола выгнать, а потом
мягкого пирожка откушать.
Все это приходило на память при взгляде на знакомый почерк. Коврин вышел на балкон; была тихая теплая погода, и пахло морем. Чудесная бухта отражала в себе луну и огни и имела цвет, которому трудно подобрать название. Это было нежное и
мягкое сочетание синего с зеленым; местами
вода походила цветом на синий купорос, а местами, казалось, лунный свет сгустился и вместо
воды наполнял бухту, а в общем какое согласие цветов, какое мирное, покойное и высокое настроение!
Ушли два года, в течение которых утекло немало
воды: Христя постарела, пожелтела и поблекла; у меня вокруг всего лица засел
мягкий, но густой пушок, довольно красиво оттенявший мои смуглые щеки; а кто более всех и выгоднее всех изменился в эти года, так это Пенькновский; он стал атлет и красавец, приобрел себе массу знакомств и усвоил большую обходительность.
Ребенок был только что из колыбели и с любопытством смотрел на меня своими заспанными глазками; он действительно походил на Мухоедова, как две капли
воды, — такой же белый высокий лоб и на самой макушке хохолок из
мягких, как пух, желтоватых волосиков, какими бывают покрыты только что вылупившиеся из яйца утята.
— Стелла! — крикнул Аян. Судорожный смех сотрясал его. Он бросил весло и сел. Что было с ним дальше — он не помнил; сознание притупилось, слабые, болезненные усилия мысли схватили еще шорох дна, ударяющегося о мель, сухой воздух берега, затишье; кто-то — быть може, он — двигался по колена в
воде,
мягкий ил засасывал ступни… шум леса, мокрый песок, бессилие…
Идут по небу облака, кроют нас своими тенями, в серых волнах плавает и прячется светлая луна. Шуршат деревья, тихо плещет
вода, лес и земля ещё дышат теплом, а воздух прозрачен по-осеннему. За деревней, у мельниц, девки песню запели — их крикливые, сухие голоса издали кажутся
мягкими и сочными, как свирель.
Он подал
воды ей и положил к ее ногам
мягкую подушку, а сам стал перед нею и смотрел на нее, сложив свои руки на груди среди
мягких складок хитона.
Возле изголовья Ермия стояли два сосуда из глины — один с
водою, другой с молоком, и на свежих зеленых листах
мягкий козий сыр и сочные фрукты.
Доносился
мягкий звук падения капель
воды с мельничного колеса; в роще, за плотиной, гукала выпь; мрачный, стонущий звук плавал в воздухе; когда он пропадал — листва деревьев шумела сильнее, точно испуганная им, и откуда-то доносилась звонкая песнь комара.
Кто-то мычал и горько всхлипывал, — должно быть, снилось, что его бьют. С грязной стены слепо смотрели три черные окна — точно глубокие подкопы куда-то в ночь. Капала
вода с подоконников; из пекарни доносились
мягкие шлепки и тихий писк: подручный пекаря, глухонемой Никандр, месил тесто.
Качки нет, и Павел Иваныч повеселел. Он уже не сердится. Выражение лица у него хвастливое, задорное и насмешливое. Он как будто хочет сказать: «Да, сейчас я скажу вам такую штуку, что вы все от смеха животы себе порвете». Круглое окошечко открыто, и на Павла Иваныча дует
мягкий ветерок. Слышны голоса, шлепанье весел о
воду… Под самым окошечком кто-то завывает тоненьким, противным голоском: должно быть, китаец поет.
Небо ушло ввысь, и между ним и
водою было так много воздуха, простора и
мягкого тепла, и так далеко был город и затопленные берега, точно весь мир раздвинулся вширь и ввысь, и не хотелось входить в низенькие комнаты, где давят потолки.
Даже часы молчали… Княжна Тараканова, казалось, уснула в золотой раме, а
вода и крысы замерли по воле волшебства. Дневной свет, боясь нарушить общий покой, едва пробивался сквозь спущенные сторы и бледными, дремлющими полосами ложился на
мягкие ковры.
Чухонец постучал трубкой об оконную раму и стал говорить о своем брате-моряке. Климов уж более не слушал его и с тоской вспоминал о своей
мягкой, удобной постели, о графине с холодной
водой, о сестре Кате, которая так умеет уложить, успокоить, подать
воды. Он даже улыбнулся, когда в его воображении мелькнул денщик Павел, снимающий с барина тяжелые, душные сапоги и ставящий на столик
воду. Ему казалось, что стоит только лечь в свою постель, выпить
воды, и кошмар уступил бы свое место крепкому, здоровому сну.
Очнувшись, он увидел себя в своей постели, раздетым, увидел графин с
водой и Павла, но от этого ему не было ни прохладнее, ни
мягче, ни удобнее. Ноги и руки по-прежнему не укладывались, язык прилипал к небу, и слышалось всхлипыванье чухонской трубки… Возле кровати, толкая своей широкой спиной Павла, суетился плотный чернобородый доктор.
Из оцинкованного корыта шел теплый пар. Алевтина Петровна раскладывала на столике мыло, кокосовую мочалу, коробочку с присыпкой. Распеленали ребенка. Стали мерить градусником
воду. Голый мальчишка лежал поперек кровати, дергал ногами и заливался старчески-шамкающим плачем. Мать, с засученными рукавами, подняла его, голенького, положила над корытом так, что все тельце лежало на ее белой
мягкой ладони, и погрузила в
воду.