Неточные совпадения
Несколько
мужиков, по обыкновению, зевали,
сидя на лавках перед воротами в своих овчинных тулупах.
Впрочем, можно догадываться, что оно выражено было очень метко, потому что Чичиков, хотя
мужик давно уже пропал из виду и много уехали вперед, однако ж все еще усмехался,
сидя в бричке.
Воз с сеном приближается,
Высоко на возу
Сидит солдат Овсяников,
Верст на двадцать в окружности
Знакомый
мужикам,
И рядом с ним Устиньюшка,
Сироточка-племянница,
Поддержка старика.
Кучер остановил четверню и оглянулся направо, на ржаное поле, на котором у телеги
сидели мужики. Конторщик хотел было соскочить, но потом раздумал и повелительно крикнул на
мужика, маня его к себе. Ветерок, который был на езде, затих, когда остановились; слепни облепили сердито отбивавшихся от них потных лошадей. Металлический, доносившийся от телеги, звон отбоя по косе затих. Один из
мужиков поднялся и пошел к коляске.
— Ну, барин, обедать! — сказал он решительно. И, дойдя до реки, косцы направились через ряды к кафтанам, у которых, дожидаясь их,
сидели дети, принесшие обеды.
Мужики собрались — дальние под телеги, ближние — под ракитовый куст, на который накидали травы.
Когда Левин со Степаном Аркадьичем пришли в избу
мужика, у которого всегда останавливался Левин, Весловский уже был там. Он
сидел в средине избы и, держась обеими руками зa лавку, с которой его стаскивал солдат, брат хозяйки, за облитые тиной сапоги, смеялся своим заразительно-веселым смехом.
Петр глянул в сторону, куда указывал барин. Несколько телег, запряженных разнузданными лошадьми, шибко катились по узкому проселку. В каждой телеге
сидело по одному, много по два
мужика в тулупах нараспашку.
— А что будешь делать с размежеваньем? — отвечал мне Мардарий Аполлоныч. — У меня это размежевание вот где
сидит. (Он указал на свой затылок.) И никакой пользы я от этого размежевания не предвижу. А что я конопляники у них отнял и сажалки, что ли, там у них не выкопал, — уж про это, батюшка, я сам знаю. Я человек простой, по-старому поступаю. По-моему: коли барин — так барин, а коли
мужик — так
мужик… Вот что.
Впереди, в телеге, запряженной одной лошадкой, шагом ехал священник; дьячок
сидел возле него и правил; за телегой четыре
мужика, с обнаженными головами, несли гроб, покрытый белым полотном; две бабы шли за гробом.
В телеге
сидел плотный
мужик в новом армяке, с разноцветной бородой.
Мужик глянул на меня исподлобья. Я внутренне дал себе слово во что бы то ни стало освободить бедняка. Он
сидел неподвижно на лавке. При свете фонаря я мог разглядеть его испитое, морщинистое лицо, нависшие желтые брови, беспокойные глаза, худые члены… Девочка улеглась на полу у самых его ног и опять заснула. Бирюк
сидел возле стола, опершись головою на руки. Кузнечик кричал в углу… дождик стучал по крыше и скользил по окнам; мы все молчали.
Мужик подъехал к лавке, купил овса и поехал домой. Когда приехал домой, дал лошади овса. Лошадь стала есть и думает: «Какие люди глупые! Только любят над нами умничать, а ума у них меньше нашего. О чем он хлопотал? Куда-то ездил и гонял меня. Сколько мы ни ездили, а вернулись же домой. Лучше бы с самого начала оставаться нам с ним дома; он бы
сидел на печи, а я бы ела овес».
— На кой дьявол нужна наша интеллигенция при таком
мужике? Это все равно как деревенские избы перламутром украшать. Прекраснодушие, сердечность, романтизм и прочие пеперменты, уменье
сидеть в тюрьмах, жить в гиблых местах ссылки, писать трогательные рассказы и статейки. Страстотерпцы, преподобные и тому подобные. В общем — незваные гости.
— Очень хорошо, что канительное дело это согласились прекратить, разоряло оно песоченских мужиков-то. Староста песоченский здесь, в тюрьме
сидит, земский его закатал на месяц, нераспорядителен старик. Вы, ваше благородие, не беспокойтесь, я в Песочном — лицо известное.
Солидный, толстенький Дмитрий всегда
сидел спиной к большому столу, а Клим, стройный, сухонький, остриженный в кружок, «под
мужика», усаживался лицом к взрослым и, внимательно слушая их говор, ждал, когда отец начнет показывать его.
В другой раз он попал на дело, удивившее его своей анекдотической дикостью. На скамье подсудимых
сидели четверо
мужиков среднего возраста и носатая старуха с маленькими глазами, провалившимися глубоко в тряпичное лицо. Люди эти обвинялись в убийстве женщины, признанной ими ведьмой.
На дороге, у пруда, увидал он —
сидит человек и плачет.
Мужик спросил, что с ним?
Солоха, испугавшись сама, металась как угорелая и, позабывшись, дала знак Чубу лезть в тот самый мешок, в котором
сидел уже дьяк. Бедный дьяк не смел даже изъявить кашлем и кряхтением боли, когда сел ему почти на голову тяжелый
мужик и поместил свои намерзнувшие на морозе сапоги по обеим сторонам его висков.
Тот,
мужик, убил в минуту раздражения, и он разлучен с женою, с семьей, с родными, закован в кандалы и с бритой головой идет в каторгу, а этот
сидит в прекрасной комнате на гауптвахте, ест хороший обед, пьет хорошее вино, читает книги и нынче-завтра будет выпущен и будет жить попрежнему, только сделавшись особенно интересным.
Телега ехала с грохотом, прискакивая; прискакивали и
мужики; иной
сидел прямо, держась обеими руками за края, другой лежал, положив голову на третьего, а третий, опершись рукой на локоть, лежал в глубине, а ноги висели через край телеги.
Когда мы
сидели и отдыхали за городом,
мужик сказал, что надо теперь работать, кто что умеет; купец сказал, что он умеет торговать, но что у него денег нет; а я сказал, что я умею только царствовать, да у меня царства нет.
Я довольно нагляделся, как страшное сознание крепостного состояния убивает, отравляет существование дворовых, как оно гнетет, одуряет их душу.
Мужики, особенно оброчные, меньше чувствуют личную неволю, они как-то умеют не верить своему полному рабству. Но тут,
сидя на грязном залавке передней с утра до ночи или стоя с тарелкой за столом, — нет места сомнению.
Чтоб не прерываться, расскажу я здесь историю, случившуюся года полтора спустя с владимирским старостою моего отца.
Мужик он был умный, бывалый, ходил в извозе, сам держал несколько троек и лет двадцать
сидел старостой небольшой оброчной деревеньки.
Сидя на краю постели в одной рубахе, вся осыпанная черными волосами, огромная и лохматая, она была похожа на медведицу, которую недавно приводил на двор бородатый, лесной
мужик из Сергача. Крестя снежно-белую, чистую грудь, она тихонько смеется, колышется вся...
— Григория рассчитать надо, — это его недосмотр! Отработал
мужик, отжил! На крыльце Яшка
сидит, плачет, дурак… Пошла бы ты к нему…
Он безобидно и подробно рассказывал, как барыня, в кисейном белом платье и воздушном платочке небесного цвета,
сидела на крылечке с колонками, в красном креслице, а Христофор стегал перед нею баб и
мужиков.
На козлах
сидел кучером гарчиковский
мужик Степан, отбившийся по скудоумию от земли и промышлявший около господ.
На дрогах, на подстилке из свежего сена,
сидели все важные лица: впереди всех сам волостной писарь Флегонт Васильевич Замараев, плечистый и рябой мужчина в плисовых шароварах, шелковой канаусовой рубахе и мягкой серой поярковой шляпе; рядом с ним, как сморчок, прижался суслонский поп Макар, худенький, загорелый и длинноносый, а позади всех мельник Ермилыч, рослый и пухлый
мужик с белобрысым ленивым лицом.
Главное, скверно было то, что Мышников, происходя из купеческого рода, знал все тонкости купеческой складки, и его невозможно было провести, как иногда проводили широкого барина Стабровского или тягучего и мелочного немца Драке. Прежде всего в Мышникове
сидел свой брат
мужик, у которого была одна политика — давить все и всех, давить из любви к искусству.
Из Суслона скитники поехали вниз по Ключевой. Михей Зотыч хотел посмотреть, что делается в богатых селах. Везде было то же уныние, как и в Суслоне. Народ потерял голову. Из-под Заполья вверх по Ключевой быстро шел голодный тиф. По дороге попадались бесцельно бродившие по уезду
мужики, — все равно работы нигде не было, а дома
сидеть не у чего. Более малодушные уходили из дому, куда глаза глядят, чтобы только не видеть голодавшие семьи.
Волостной сторож Вахрушка
сидел все время на крылечке, слушал галденье
мужиков и равнодушно посасывал коротенькую солдатскую трубочку-носогрейку.
Поэтому, ради удовлетворения целям раздолья, неустанно выжимался последний мужицкий сок, и
мужики, разумеется, не
сидели сложа руки, а кишели, как муравьи, в окрестных полях.
— Видел я певуна-то вашего. Встречу попали за нашим полем, туда к Клопихе, — сказал один из ронжинских
мужиков. — С ним не то один, не то двое
сидело, не упомню что-то, сколь их было тут…
Опустилось солнышко за черную полосу темного леса; воротились
мужики домой с полевой работы, торопились они засветло отужинать — после Николина дня грешно в избах огонь вздувать. Трифон Лохматый,
сидя на лавке возле двери, разболокался [Раздевался.], Фекла с дочерьми ставила на стол ужину… Вдруг к воротам подкатила пара саврасок.
Отец Никифора, Захар Колотухин, пряжу скупал по Ячменской волости, где не только бабы да девки, но и все
мужики по зимам за гребнем
сидят.
— Куда, чай, в дом! — отозвался Чалый. — Пойдет такой богач к
мужику в зятьях жить! Наш хозяин, хоть и тысячник, да все же крестьянин. А жених-то мало того, что из старого купецкого рода, почетный гражданин. У отца у его, слышь, медалей на шее-то что навешано, в городских головах
сидел, в Питер ездил, у царя во дворце бывал. Наш-от хоть и спесив, да Снежковым на версту не будет.
Наконец все
мужики были отпущены, но писарь все-таки не вдруг допустил до себя Алексея. Больно уж хотелось ему поломаться. Взял какие-то бумаги, глядит в них, перелистывает, дело, дескать, делаю, мешать мне теперь никто не моги, а ты, друг любезный, постой, подожди, переминайся с ноги на ногу… И то у Морковкина на уме было: не вышло б передряги за то, что накануне сманил он к себе Наталью с грибовной гулянки…
Сидит, ломает голову — какая б нужда Алешку в приказ привела.
Наплакавшись, Егорушка вышел из хлева и, обходя лужу, поплелся на улицу. Как раз перед воротами на дороге стояли возы. Мокрые подводчики с грязными ногами, вялые и сонные, как осенние мухи, бродили возле или
сидели на оглоблях. Егорушка поглядел на них и подумал: «Как скучно и неудобно быть
мужиком!» Он подошел к Пантелею и сел с ним рядом на оглоблю.
Впереди
сидели мужики, погонявшие лошадей, а по бокам верхами скакали такие же
мужики — конвоиры.
Коляновская спокойно возражала: вот этот дом, в котором мы
сидим, и все в этом доме до последнего стула сделано ее
мужиками.
В связи с описанной сценой мне вспоминается вечер, когда я
сидел на нашем крыльце, глядел на небо и «думал без слов» обо всем происходящем… Мыслей словами, обобщений, ясных выводов не было… «Щось буде» развертывалось в душе вереницей образов… Разбитая «фигура»…
мужики Коляновской,
мужики Дешерта… его бессильное бешенство… спокойная уверенность отца. Все это в конце концов по странной логике образов слилось в одно сильное ощущение, до того определенное и ясное, что и до сих пор еще оно стоит в моей памяти.
После зимы, проведенной в Дялиже, среди больных и
мужиков,
сидеть в гостиной, смотреть на это молодое, изящное и, вероятно, чистое существо и слушать эти шумные, надоедливые, но все же культурные звуки, — было так приятно, так ново…
А попал туда раз — и в другой придешь. Дома-то у
мужика стены голые, у другого и печка-то к вечеру выстыла, а в кабак он придет — там и светло, и тепло, и людно, и хозяин ласковый — таково весело косушечками постукивает. Ну, и выходит, что хоть мы и не маленькие, а в нашем сословии одно что-нибудь: либо в кабак иди, либо, ежели себя соблюсти хочешь, запрись дома да и
сиди в четырех стенах, словно чумной.
Чтоб не
сидеть одному, я направился в залу третьего класса. Тут, вследствие обширности залы, освещенной единственною лампой, темнота казалась еще гуще. На полу и на скамьях
сидели и лежали
мужики. Большинство спало, но в некоторых группах слышался говор.
— Она самая и есть, — отвечал священник. — Пострамленье кажись, всего женского рода, — продолжал он, — в аду между блудницами и грешницами, чаю, таких бесстыжих женщин нет… Приведут теперь в стан наказывать какого-нибудь дворового человека или
мужика. «Что, говорит, вам дожидаться; высеки вместо мужа-то при мне: я посмотрю!» Того разложат, порют, а она
сидит тут, упрет толстую-то ручищу свою в колено и глядит на это.
— Что это Замин вздумал представлять, как
мужика секут; я тут, я думаю,
сидела; я женщина… Стало быть, он никакого уважения ко мне не имеет.
Полковник смотрел на всю эту сцену,
сидя у открытого окна и улыбаясь; он все еще полагал, что на сына нашла временная блажь, и вряд ли не то же самое думал и Иван Алексеев,
мужик, столь нравившийся Павлу, и когда все пошли за Кирьяном к амбару получать провизию, он остался на месте.
Дня через два на главной улице маленького уездного городка произошли два события: во-первых, четверней на почтовых пронеслась карета Мари; Мари
сидела в ней, несмотря на присутствие горничной, вся заплаканная; Женя тоже был заплакан: ему грустней всего было расстаться с Симоновым; а второе — то, что к зданию присутственных мест два нарядные
мужика подвели нарядного Ивана.
— А третий сорт: трудом, потом и кровью христианской выходим мы,
мужики, в люди. Я теперича вон в сапогах каких
сижу, — продолжал Макар Григорьев, поднимая и показывая свою в щеголеватый сапог обутую ногу, — в грязи вот их не мачивал, потому все на извозчиках езжу; а было так, что приду домой, подошвы-то от сапог отвалятся, да и ноги все в крови от ходьбы: бегал это все я по Москве и работы искал; а в работниках жить не мог, потому — я горд, не могу, чтобы чья-нибудь власть надо мной была.
Пошатываясь, старики побрели прямо к стойке; они не заметили, что кабак быстро опустел, точно весь народ вымели. Только в дверях нерешительно шушукались чьи-то голоса. У стойки на скамье
сидел плечистый
мужик в одной красной рубахе и тихо разговаривал о чем-то с целовальничихой. Другой в чекмене и синих пестрядинных шароварах пил водку, поглядывая на сердитое лицо целовальничихина сына Илюшки, который косился на
мужика в красной рубахе.