Неточные совпадения
Прощай, свидетель падшей
славы,
Петровский замок. Ну! не стой,
Пошел! Уже столпы заставы
Белеют; вот уж по Тверской
Возок несется чрез ухабы.
Мелькают мимо будки, бабы,
Мальчишки, лавки, фонари,
Дворцы, сады, монастыри,
Бухарцы, сани, огороды,
Купцы, лачужки,
мужики,
Бульвары, башни, казаки,
Аптеки, магазины моды,
Балконы, львы на воротах
И стаи галок на крестах.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и
пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы
мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Оставил мелочи, обратил вниманье на главные части, уменьшил барщину, убавил дни работы на себя, прибавил времени
мужикам работать на них самих и думал, что теперь дела
пойдут наиотличнейшим порядком.
Выходя с фигуры, он ударял по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: «
Пошла, старая попадья!», если же король: «
Пошел, тамбовский
мужик!» А председатель приговаривал: «А я его по усам!
Чичиков тоже устремился к окну. К крыльцу подходил лет сорока человек, живой, смуглой наружности. На нем был триповый картуз. По обеим сторонам его, сняв шапки,
шли двое нижнего сословия, —
шли, разговаривая и о чем-то с <ним> толкуя. Один, казалось, был простой
мужик; другой, в синей сибирке, какой-то заезжий кулак и пройдоха.
— И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и в самом деле, как прибережешь его? землишка маленькая,
мужик ленив, работать не любит, думает, как бы в кабак… того и гляди,
пойдешь на старости лет по миру!
Толковал и говорил и с приказчиком, и с
мужиком, и мельником — и что, и как, и каковых урожаев можно ожидать, и на какой лад
идет у них запашка, и по сколько хлеба продается, и что выбирают весной и осенью за умол муки, и как зовут каждого
мужика, и кто с кем в родстве, и где купил корову, и чем кормит свинью — словом, все.
«Теперь дело
пойдет! — кричали
мужики.
Председатель, который был премилый человек, когда развеселялся, обнимал несколько раз Чичикова, произнеся в излиянии сердечном: «Душа ты моя! маменька моя!» — и даже, щелкнув пальцами,
пошел приплясывать вокруг него, припевая известную песню: «Ах ты такой и этакой камаринский
мужик».
Идешь и к
мужику взглянуть, как он на себя работает.
— Но все же таки… но как же таки… как же запропастить себя в деревне? Какое же общество может быть между мужичьем? Здесь все-таки на улице попадется навстречу генерал или князь. Захочешь — и сам пройдешь мимо каких-нибудь публичных красивых зданий, на Неву
пойдешь взглянуть, а ведь там, что ни попадется, все это или
мужик, или баба. За что ж себя осудить на невежество на всю жизнь свою?
У
мужиков уже давно колосилась рожь, высыпался овес и кустилось просо, а у него едва начинал только
идти хлеб в трубку, пятка колоса еще не завязывалась.
Потом
пошли осматривать водяную мельницу, где недоставало порхлицы, в которую утверждается верхний камень, быстро вращающийся на веретене, — «порхающий», по чудному выражению русского
мужика.
Но барин видел, что у
мужиков червь не подъедал снизу, да и дождь
шел как-то странно, полосою:
мужику угодил, а на барскую ниву хоть бы каплю выронил.
«Вон уже рыболов
пошел на охоту!» — говорили
мужики, когда видели его, идущего на добычу.
Раскольников перешел через площадь. Там, на углу, стояла густая толпа народа, все
мужиков. Он залез в самую густоту, заглядывая в лица. Его почему-то тянуло со всеми заговаривать. Но
мужики не обращали внимания на него и все что-то галдели про себя, сбиваясь кучками. Он постоял, подумал и
пошел направо, тротуаром, по направлению к В—му. Миновав площадь, он попал в переулок…
Вот и́дет к
мужику он попросить совета
И говорит: «Сосед, что за причина эта?
Пошло у
мужика житьё Лисе привольно...
Мужик, избу рубя, на свой Топор озлился;
Пошёл топор в-худых;
Мужик взбесился...
Он и́дет, а
Мужик, расклавши огонёк,
Наудя рыб, изжарить их сбирался.
Я наказывал куму о беглых
мужиках; исправнику кланялся, сказал он: „Подай бумагу, и тогда всякое средствие будет исполнено, водворить крестьян ко дворам на место жительства“, и опричь того, ничего не сказал, а я пал в ноги ему и слезно умолял; а он закричал благим матом: „
Пошел,
пошел! тебе сказано, что будет исполнено — подай бумагу!“ А бумаги я не подавал.
— Как же не беда? — продолжал Обломов. —
Мужики были так себе, ничего не слышно, ни хорошего, ни дурного, делают свое дело, ни за чем не тянутся; а теперь развратятся!
Пойдут чаи, кофеи, бархатные штаны, гармоники, смазные сапоги… не будет проку!
В ней даже есть робость, свойственная многим женщинам: она, правда, не задрожит, увидя мышонка, не упадет в обморок от падения стула, но побоится
пойти подальше от дома, своротит, завидя
мужика, который ей покажется подозрительным, закроет на ночь окно, чтоб воры не влезли, — все по-женски.
Три года вдовеет Агафья Матвеевна: в это время все изменилось на прежний лад. Братец занимались подрядами, но разорились и поступили кое-как, разными хитростями и поклонами, на прежнее место секретаря в канцелярии, «где записывают
мужиков», и опять ходят пешком в должность и приносят четвертаки, полтинники и двугривенные, наполняя ими далеко спрятанный сундучок. Хозяйство
пошло такое же грубое, простое, но жирное и обильное, как в прежнее время, до Обломова.
Не скажу тебе, что года через четыре она будет станцией дороги, что
мужики твои
пойдут работать насыпь, а потом по чугунке покатится твой хлеб к пристани…
Мужики, поудалее, вооружились вилами и топорами и гурьбой
пошли к канаве.
«
Пойдем в село Кузьминское,
Посмотрим праздник-ярмонку!» —
Решили
мужики,
А про себя подумали:
«Не там ли он скрывается,
Кто счастливо живет...
Сама лисица хитрая,
По любопытству бабьему,
Подкралась к
мужикам,
Послушала, послушала
И прочь
пошла, подумавши:
«И черт их не поймет!»
И вправду: сами спорщики
Едва ли знали, помнили —
О чем они шумят…
Проснулось эхо гулкое,
Пошло гулять-погуливать,
Пошло кричать-покрикивать,
Как будто подзадоривать
Упрямых
мужиков.
Царю! — направо слышится,
Налево отзывается:
Попу! попу! попу!
Весь лес переполошился,
С летающими птицами,
Зверями быстроногими
И гадами ползущими, —
И стон, и рев, и гул!
Стоит
мужик —
Колышется,
Идет мужик —
Не дышится!
Мужик сырой, особенный,
Головка непоклончива,
А тут:
иди, ложись!
Пошли порядки старые!
Последышу-то нашему,
Как на беду, приказаны
Прогулки. Что ни день,
Через деревню катится
Рессорная колясочка:
Вставай! картуз долой!
Бог весть с чего накинется,
Бранит, корит; с угрозою
Подступит — ты молчи!
Увидит в поле пахаря
И за его же полосу
Облает: и лентяи-то,
И лежебоки мы!
А полоса сработана,
Как никогда на барина
Не работал
мужик,
Да невдомек Последышу,
Что уж давно не барская,
А наша полоса!
Иной во время пения
Стал на ноги, показывал,
Как
шел мужик расслабленный,
Как сон долил голодного,
Как ветер колыхал.
Народ
идет — и падает,
Как будто из-за валиков
Картечью неприятели
Палят по
мужикам!
— Скажи! —
«
Идите по лесу,
Против столба тридцатого
Прямехонько версту:
Придете на поляночку,
Стоят на той поляночке
Две старые сосны,
Под этими под соснами
Закопана коробочка.
Добудьте вы ее, —
Коробка та волшебная:
В ней скатерть самобраная,
Когда ни пожелаете,
Накормит, напоит!
Тихонько только молвите:
«Эй! скатерть самобраная!
Попотчуй
мужиков!»
По вашему хотению,
По моему велению,
Все явится тотчас.
Теперь — пустите птенчика...
Свои
мужики препятствовали всеми средствами этому нововведению, но дело
пошло, и в первый же год за луга было выручено почти вдвое.
— Ей, охотники! — прокричал им один из
мужиков, сидевших у отпряженной телеги, —
иди с нами полудновать! Вино пить!
В саду они наткнулись на
мужика, чистившего дорожку. И уже не думая о том, что
мужик видит ее заплаканное, а его взволнованное лицо, не думая о том, что они имеют вид людей, убегающих от какого-то несчастья, они быстрыми шагами
шли вперед, чувствуя, что им надо высказаться и разубедить друг друга, побыть одним вместе и избавиться этим от того мучения, которое оба испытывали.
Левин отдал косу Титу и с
мужиками, пошедшими к кафтанам за хлебом, чрез слегка побрызганные дождем ряды длинного скошенного пространства
пошел к лошади. Тут только он понял, что не угадал погоду, и дождь мочил его сено.
После наряда, то есть распоряжений по работам завтрашнего дня, и приема всех
мужиков, имевших до него дела, Левин
пошел в кабинет и сел за работу. Ласка легла под стол; Агафья Михайловна с чулком уселась на своем месте.
—
Идите,
идите, вы найдете дорогу на мельницу! — крикнул Левин и, оглянувшись, с удовольствием увидел, что Весловский, нагнувшись и спотыкаясь усталыми ногами и держа ружье в вытянутой руке, выбирался из болота к
мужикам.
«Да, я должен был сказать ему: вы говорите, что хозяйство наше нейдет потому, что
мужик ненавидит все усовершенствования и что их надо вводить властью; но если бы хозяйство совсем не
шло без этих усовершенствований, вы бы были правы; но оно
идет, и
идет только там, где рабочий действует сообразно с своими привычками, как у старика на половине дороги.
После короткого совещания — вдоль ли, поперек ли ходить — Прохор Ермилин, тоже известный косец, огромный, черноватый
мужик,
пошел передом. Он прошел ряд вперед, повернулся назад и отвалил, и все стали выравниваться за ним, ходя под гору по лощине и на гору под самую опушку леса. Солнце зашло за лес. Роса уже пала, и косцы только на горке были на солнце, а в низу, по которому поднимался пар, и на той стороне
шли в свежей, росистой тени. Работа кипела.
Он
посылал сеноворошилку трясти сено, — ее ломали на первых рядах, потому что скучно было
мужику сидеть на козлах под махающими над ним крыльями.
— Ишь, рассохся! — сердито крикнул конторщик на медленно ступавшего по колчам ненаезженной сухой дороги босыми ногами
мужика. —
Иди, что ль!
Машкин Верх скосили, доделали последние ряды, надели кафтаны и весело
пошли к дому. Левин сел на лошадь и, с сожалением простившись с
мужиками, поехал домой. С горы он оглянулся; их не видно было в поднимавшемся из низу тумане; были слышны только веселые грубые голоса, хохот и звук сталкивающихся кос.
—
Иди и ты! — кричал
мужик на Левина. — Нябось! Закусишь пирожка!
В третьем и прошлом году продолжалось то же противодействие
мужиков, и уборка
шла тем же порядком.
—
Иди, ничаво! — прокричал с красным лицом веселый бородатый
мужик, осклабляя белые зубы и поднимая зеленоватый, блестящий на солнце штоф.
Кучер остановил четверню и оглянулся направо, на ржаное поле, на котором у телеги сидели
мужики. Конторщик хотел было соскочить, но потом раздумал и повелительно крикнул на
мужика, маня его к себе. Ветерок, который был на езде, затих, когда остановились; слепни облепили сердито отбивавшихся от них потных лошадей. Металлический, доносившийся от телеги, звон отбоя по косе затих. Один из
мужиков поднялся и
пошел к коляске.