Неточные совпадения
Дочь вышла замуж и не навещает, а на руках два маленькие племянника (своих-то мало), да взяли, не кончив курса, из гимназии девочку, дочь свою последнюю, через
месяц только что шестнадцать
лет минет, значит, через
месяц ее и выдать можно.
Хлыст я употребил, во все наши семь
лет, всего только два раза (если не считать еще одного третьего случая, весьма, впрочем, двусмысленного): в первый раз — два
месяца спустя после нашего брака, тотчас же по приезде в деревню, и вот теперешний последний случай.
Сибирь. На берегу широкой, пустынной реки стоит город, один из административных центров России; в городе крепость, в крепости острог. В остроге уже девять
месяцев заключен ссыльнокаторжный второго разряда, Родион Раскольников. Со дня преступления его прошло почти полтора
года.
Прошлого
года уверил нас для чего-то, что в монахи идет: два
месяца стоял на своем!
Раскольников взял газету и мельком взглянул на свою статью. Как ни противоречило это его положению и состоянию, но он ощутил то странное и язвительно-сладкое чувство, какое испытывает автор, в первый раз видящий себя напечатанным, к тому же и двадцать три
года сказались. Это продолжалось одно мгновение. Прочитав несколько строк, он нахмурился, и страшная тоска сжала его сердце. Вся его душевная борьба последних
месяцев напомнилась ему разом. С отвращением и досадой отбросил он статью на стол.
Они вели счет времени по праздникам, по временам
года, по разным семейным и домашним случаям, не ссылаясь никогда ни на
месяцы, ни на числа. Может быть, это происходило частью и оттого, что, кроме самого Обломова, прочие всё путали и названия
месяцев, и порядок чисел.
—
Месяца и
года нет, — сказал он, — должно быть, письмо валялось у старосты с прошлого
года; тут и Иванов день, и засуха! Когда опомнился!
— A propos о деревне, — прибавил он, — в будущем
месяце дело ваше кончится, и в апреле вы можете ехать в свое имение. Оно невелико, но местоположение — чудо! Вы будете довольны. Какой дом! Сад! Там есть один павильон, на горе: вы его полюбите. Вид на реку… вы не помните, вы пяти
лет были, когда папа выехал оттуда и увез вас.
Видит Илья Ильич во сне не один, не два такие вечера, но целые недели,
месяцы и
годы так проводимых дней и вечеров.
И Анисья, в свою очередь, поглядев однажды только, как Агафья Матвеевна царствует в кухне, как соколиными очами, без бровей, видит каждое неловкое движение неповоротливой Акулины; как гремит приказаниями вынуть, поставить, подогреть, посолить, как на рынке одним взглядом и много-много прикосновением пальца безошибочно решает, сколько курице
месяцев от роду, давно ли уснула рыба, когда сорвана с гряд петрушка или салат, — она с удивлением и почтительною боязнью возвела на нее глаза и решила, что она, Анисья, миновала свое назначение, что поприще ее — не кухня Обломова, где торопливость ее, вечно бьющаяся, нервическая лихорадочность движений устремлена только на то, чтоб подхватить на
лету уроненную Захаром тарелку или стакан, и где опытность ее и тонкость соображений подавляются мрачною завистью и грубым высокомерием мужа.
Нет, когда он в дорожном платье придет к ней, бледный, печальный, прощаться на
месяц, она вдруг скажет ему, что не надо ехать до
лета: тогда вместе поедут…»
— Послушайте, — повторил он расстановисто, почти шепотом, — я не знаю, что такое барщина, что такое сельский труд, что значит бедный мужик, что богатый; не знаю, что значит четверть ржи или овса, что она стоит, в каком
месяце и что сеют и жнут, как и когда продают; не знаю, богат ли я или беден, буду ли я через
год сыт или буду нищий — я ничего не знаю! — заключил он с унынием, выпустив борты вицмундира и отступая от Ивана Матвеевича, — следовательно, говорите и советуйте мне, как ребенку…
Но
лето,
лето особенно упоительно в том краю. Там надо искать свежего, сухого воздуха, напоенного — не лимоном и не лавром, а просто запахом полыни, сосны и черемухи; там искать ясных дней, слегка жгучих, но не палящих лучей солнца и почти в течение трех
месяцев безоблачного неба.
В заключение повторю просьбу пожаловать как можно скорее:
месяца в три можно привести в известность, чего надеяться на будущий
год.
«Законное дело» братца удалось сверх ожидания. При первом намеке Тарантьева на скандалезное дело Илья Ильич вспыхнул и сконфузился; потом пошли на мировую, потом выпили все трое, и Обломов подписал заемное письмо, сроком на четыре
года; а через
месяц Агафья Матвеевна подписала такое же письмо на имя братца, не подозревая, что такое и зачем она подписывает. Братец сказали, что это нужная бумага по дому, и велели написать: «К сему заемному письму такая-то (чин, имя и фамилия) руку приложила».
Он стал давать по пятидесяти рублей в
месяц еще, предположив взыскать эти деньги из доходов Обломова третьего
года, но при этом растолковал и даже побожился сестре, что больше ни гроша не положит, и рассчитал, какой стол должны они держать, как уменьшить издержки, даже назначил, какие блюда когда готовить, высчитал, сколько она может получить за цыплят, за капусту, и решил, что со всем этим можно жить припеваючи.
Если кто сие наше попечительное постановление презрит или против такового нашего указа подаст совет, помощь или благоприятство своим лицом или посторонним, — тем самым подвергает себя осуждению на проклятие, да сверх того лишен быть имеет тех книг и заплатит сто золотых гульденов пени в казну нашу. И сего решения никто без особого повеления да нарушить не дерзает. Дано в замке С. Мартына, во граде нашем Майнце, с приложением печати нашей.
Месяца януария, в четвертый день 1486
года».
— Нет, позвольте, барин, чем-то вы заплатите? знаю я, как вы платите: Марье Васильевне вот уж вы восьмой
месяц двугривенный все платите, мне тоже уж, кажется, второй
год, Петрушке…
Прошло почти два
месяца. Была уже половина жаркого
лета, а Сергей Иванович только теперь собрался выехать из Москвы.
Она называла их и припоминала не только имена, но
года,
месяцы, характеры, болезни всех детей, и Долли не могла не оценить этого.
Проработав всю весну и часть
лета, он только в июле
месяце собрался поехать в деревню к брату.
Полюбовавшись на приплод нынешнего
года, который был необыкновенно хорош, — ранние телята были с мужицкую корову, Павина дочь, трех
месяцев, была ростом с годовых, — Левин велел вынести им наружу корыто и задать сено за решетки.
Войдя в маленький кабинет Кити, хорошенькую, розовенькую, с куколками vieux saxe, [старого саксонского фарфора,] комнатку, такую же молоденькую, розовенькую и веселую, какою была сама Кити еще два
месяца тому назад, Долли вспомнила, как убирали они вместе прошлого
года эту комнатку, с каким весельем и любовью.
«Что им так понравилось?» подумал Михайлов. Он и забыл про эту, три
года назад писанную, картину. Забыл все страдания и восторги, которые он пережил с этою картиной, когда она несколько
месяцев одна неотступно день и ночь занимала его, забыл, как он всегда забывал про оконченные картины. Он не любил даже смотреть на нее и выставил только потому, что ждал Англичанина, желавшего купить ее.
На последнюю зиму он приехать не мог, — и вот мы видим его в мае
месяце 1859
года, уже совсем седого, пухленького и немного сгорбленного: он ждет сына, получившего, как некогда он сам, звание кандидата.
— Нет, выпозвольте. Во-первых, я говорю по-французски не хуже вас, а по-немецки даже лучше; во-вторых, я три
года провел за границей: в одном Берлине прожил восемь
месяцев. Я Гегеля изучил, милостивый государь, знаю Гете наизусть; сверх того, я долго был влюблен в дочь германского профессора и женился дома на чахоточной барышне, лысой, но весьма замечательной личности. Стало быть, я вашего поля ягода; я не степняк, как вы полагаете… Я тоже заеден рефлексией, и непосредственного нет во мне ничего.
Татьяна Борисовна отправила к племяннику двести пятьдесят рублей. Через два
месяца он потребовал еще; она собрала последнее и выслала еще. Не прошло шести недель после вторичной присылки, он попросил в третий раз, будто на краски для портрета, заказанного ему княгиней Тертерешеневой. Татьяна Борисовна отказала. «В таком случае, — написал он ей, — я намерен приехать к вам в деревню для поправления моего здоровья». И действительно, в мае
месяце того же
года Андрюша вернулся в Малые Брыки.
В 1816
году, в мае
месяце, случилось мне проезжать через ***скую губернию, по тракту, ныне уничтоженному.
Приезд богатого соседа есть важная эпоха для деревенских жителей. Помещики и их дворовые люди толкуют о том
месяца два прежде и
года три спустя. Что касается до меня, то, признаюсь, известие о прибытии молодой и прекрасной соседки сильно на меня подействовало; я горел нетерпением ее увидеть, и потому в первое воскресенье по ее приезде отправился после обеда в село *** рекомендоваться их сиятельствам, как ближайший сосед и всепокорнейший слуга.
«Пять
лет тому назад я женился. Первый
месяц, the honey-moon, [медовый
месяц (англ.)] провел я здесь, в этой деревне. Этому дому обязан я лучшими минутами жизни и одним из самых тяжелых воспоминаний.
В четырех верстах от меня находилось богатое поместье, принадлежащее графине Б***; но в нем жил только управитель, а графиня посетила свое поместье только однажды, в первый
год своего замужества, и то прожила там не более
месяца. Однако ж во вторую весну моего затворничества разнесся слух, что графиня с мужем приедет на
лето в свою деревню. В самом деле, они прибыли в начале июня
месяца.
В средине зимы у эскимосов бывает три
месяца темно. А
летом солнце совсем не садится, и ночей совсем не бывает.
На свете есть земля, где только три
месяца бывает
лето, а остальное время бывает зима.
— Девять
лет. Я был женат семнадцать
месяцев. Да.
— Да, вот и вас окрестили, — сказал редактор, крепко пожимая руку Самгина, и распустил обиженную губу свою широкой улыбкой. Робинзон радостно сообщил, что его обыскивали трижды, пять с половиной
месяцев держали в тюрьме, полтора
года в ссылке, в Уржуме.
— Ведьма, на пятой минуте знакомства, строго спросила меня: «Что не делаете революцию, чего ждете?» И похвасталась, что муж у нее только в прошлом
году вернулся из ссылки за седьмой
год, прожил дома четыре
месяца и скончался в одночасье, хоронила его большая тысяча рабочего народа.
— Он должен жить и учиться здесь, — сказала она, пристукнув по столу маленьким, но крепким кулачком. — А когда мне будет пятнадцать
лет и шесть
месяцев, мы обвенчаемся.
— Будет
месяц любви, каждый
год —
месяц счастья. Май, праздник всех людей…
— Я тоже отдал дань времени, — продолжал Попов, выковыривая пепел из трубки в пепельницу. — Пять
месяцев тюрьмы, три
года ссылки. Не жалуюсь, ссылка — хороший добавок
годам учения.
— Эх, Париж! Да-а! — следователь сожалительно покачал годовой. — Был я там студентом, затем, после свадьбы, ездил с женой, целый
месяц жили. Жизнь-то, Клим Иванович, какова? Сначала — Париж, Флоренция, Венеция, а затем — двадцать семь
лет — здесь. Скучный городок, а?
— Ого, вы кусаетесь? Нет, право же, он недюжинный, — примирительно заговорила она. — Я познакомилась с ним
года два тому назад, в Нижнем, он там не привился. Город меркантильный и ежегодно полтора
месяца сходит с ума: все купцы, купцы, эдакие огромные, ярмарка, женщины, потрясающие кутежи. Он там сильно пил, нажил какую-то болезнь. Я научила его как можно больше кушать сладостей, это совершенно излечивает от пьянства. А то он, знаете, в ресторанах философствовал за угощение…
— Через несколько
месяцев Романовы намерены устроить празднование трехсотлетия своей власти над Россией. Государственная дума ассигновала на этот праздник пятьсот тысяч рублей. Как отнесемся мы, интеллигенция, к этому праздничку? Не следует ли нам вспомнить, чем были наполнены эти три сотни
лет?
Никонова — действительно Никонова, дочь крупного помещика, от семьи откололась еще в юности, несколько
месяцев сидела в тюрьме, а теперь, уже более трех
лет, служит конторщицей в издательстве дешевых книг для народа.
— В прошлом
году.
Месяца два до вашего приезда.
Такие точно в прошлом
году,
месяцем позже, явились мне горы Мадеры.
Они написали на бумаге по-китайски: «Что за люди? какого государства, города, селения? куда идут?» На катере никто не знал по-китайски и написали им по-русски имя фрегата,
год,
месяц и число.
«Два
месяца! Это ужасно!» — в отчаянии возразил я. «Может быть, и полтора», — утешил кто-то. «Ну нет: сей
год Лена не станет рано, — говорили другие, — осень теплая и ранний снежок выпадал — это верный знак, что зимний путь нескоро установится…»
После того Манила не раз подвергалась нападениям китайцев, даже японских пиратов, далее голландцев, которые завистливым оком заглянули и туда, наконец, англичан. Эти последние, воюя с испанцами, напали, в 1762
году, и на Манилу и вконец разорили ее. Через
год и семь
месяцев мир был заключен и колония возвращена Испании.
Она сказала, что едет обратно, что прожила уж три
года в Сан-Франциско; теперь ездила на четыре
месяца в Гонконг навербовать женщин для какого-то магазина…
Но довольно. Как ни хорошо отдохнуть в Якутске от трудного пути, как ни любезны его жители, но пробыть два
месяца здесь — утомительно. Боже сохрани от лютости скуки и сорокаградусных морозов! Пора, пора, морозы уже трещат: 32, 35 и 37˚; скоро дышать будет тяжело. В прошедшем
году мороз здесь достигал, говорят, до 48˚.