Неточные совпадения
— Сбоку, — подхватила Пелагея Ивановна, — означает вести; брови чешутся — слезы; лоб — кланяться; с правой стороны чешется —
мужчине, с левой — женщине; уши зачешутся — значит, к дождю, губы — целоваться, усы — гостинцы есть, локоть — на новом
месте спать, подошвы — дорога…
Когда встали из-за стола, Левину хотелось итти за Кити в гостиную; но он боялся, не будет ли ей это неприятно по слишком большой очевидности его ухаживанья за ней. Он остался в кружке
мужчин, принимая участие в общем разговоре, и, не глядя на Кити, чувствовал ее движения, ее взгляды и то
место, на котором она была в гостиной.
― Это не
мужчина, не человек, это кукла! Никто не знает, но я знаю. О, если б я была на его
месте, я бы давно убила, я бы разорвала на куски эту жену, такую, как я, а не говорила бы: ты, ma chère, Анна. Это не человек, это министерская машина. Он не понимает, что я твоя жена, что он чужой, что он лишний… Не будем, не будем говорить!..
Да, публика весьма бесцеремонно рассматривала ее, привставая с
мест, перешептываясь. Самгин находил, что глаза женщин светятся завистливо или пренебрежительно,
мужчины корчат слащавые гримасы, а какой-то смуглолицый, курчавый, полуседой красавец с пышными усами вытаращил черные глаза так напряженно, как будто он когда-то уже видел Марину, а теперь вспоминал: когда и где?
— Ой, как похорошел, совсем —
мужчина! И бородка на
месте.
— Вот какая новость: я поступаю на хорошее
место, в монастырь, в школу, буду там девочек шитью учить. И квартиру мне там дадут, при школе. Значит — прощай!
Мужчинам туда нельзя ходить.
— Ах, если б можно было написать про вас,
мужчин, все, что я знаю, — говорила она, щелкая вальцами, и в ее глазах вспыхивали зеленоватые искры. Бойкая, настроенная всегда оживленно, окутав свое тело подростка в яркий китайский шелк, она, мягким шариком, бесшумно каталась из комнаты в комнату, напевая французские песенки, переставляя с
места на
место медные и бронзовые позолоченные вещи, и стрекотала, как сорока, — страсть к блестящему у нее была тоже сорочья, да и сама она вся пестро блестела.
— Да, — тут многое от церкви, по вопросу об отношении полов все вообще
мужчины мыслят более или менее церковно. Автор — умный враг и — прав, когда он говорит о «не тяжелом, но губительном господстве женщины». Я думаю, у нас он первый так решительно и верно указал, что женщина бессознательно чувствует свое господство, свое центральное
место в мире. Но сказать, что именно она является первопричиной и возбудителем культуры, он, конечно, не мог.
Холеное, голое лицо это, покрытое туго натянутой, лоснящейся, лайковой кожей, голубоватой на
месте бороды, наполненное розовой кровью, с маленьким пухлым ртом, с верхней губой, капризно вздернутой к маленькому, мягкому носу, ласковые, синеватые глазки и седые, курчавые волосы да и весь облик этого человека вызывал совершенно определенное впечатление — это старая женщина в костюме
мужчины.
Отсутствие Кирила Петровича придало обществу более свободы и живости. Кавалеры осмелились занять
место подле дам. Девицы смеялись и перешептывались со своими соседами; дамы громко разговаривали через стол.
Мужчины пили, спорили и хохотали, — словом, ужин был чрезвычайно весел и оставил по себе много приятных воспоминаний.
В одном
месте на большом лугу мы видели группу
мужчин, женщин и детей в ярких, режущих глаза, красных и синих костюмах: они собирали что-то с деревьев.
Дамы схватились за лорнеты и бинокли,
мужчины зашевелились, иные вставали с
мест, чтобы лучше видеть.
Для особенно почетных и знатных посетителей из
мужчин отведены были даже совсем уже необыкновенные
места сзади стола, за которым помещался суд: там появился целый ряд занятых разными особами кресел, чего никогда у нас прежде не допускалось.
У трактиров уже теснились, высвободившись из своих фабрик,
мужчины в чистых поддевках и глянцовитых сапогах и женщины в шелковых ярких платках на головах и пальто с стеклярусом. Городовые с желтыми шнурками пистолетов стояли на
местах, высматривая беспорядки, которые могли бы paзвлечь их от томящей скуки. По дорожкам бульваров и по зеленому, только что окрасившемуся газону бегали, играя, дети и собаки, и веселые нянюшки переговаривались между собой, сидя на скамейках.
Эстрада в столовой — это единственное
место, куда пропускаются женщины, и то только в хоре. В самый же клуб, согласно с основания клуба установленным правилам, ни одна женщина не допускалась никогда. Даже полы мыли
мужчины.
Иман еще не замерз и только по краям имел забереги. На другом берегу, как раз против того
места, где мы стояли, копошились какие-то маленькие люди. Это оказались удэгейские дети. Немного дальше, в тальниках, виднелась юрта и около нее амбар на сваях. Дерсу крикнул ребятишкам, чтобы они подали лодку. Мальчики испуганно посмотрели в нашу сторону и убежали. Вслед за тем из юрты вышел
мужчина с ружьем в руках. Он перекинулся с Дерсу несколькими словами и затем переехал в лодке на нашу сторону.
— Ну вас тут! Не до твоего почтения, — отвечала она грозно, глядя на него, — и зачем ходишь сюда? разве
место к девкам
мужчине ходить…
— Мудрено что-то, — вздыхала Марья Степановна. — Не пойму я этого Сережу… Нету в нем чего-то, характеру недостает: собирается-собирается куда-нибудь, а глядишь — попал в другое
место. Теперь вот тоже относительно Нади: как будто она ему нравится и как будто он ее даже боится… Легкое ли
место — такому
мужчине какой-нибудь девчонки бояться! И она тоже мудрит над ним… Я уж вижу ее насквозь: вся в родимого батюшку пошла, слова спросту не молвит.
В таких разговорах проходит до половины девятого. Наконец
мужчины начинают посматривать на часы, и между присутствующими происходит движение. Все одновременно снимаются с
мест и прощаются.
— Сын у меня около тамошних
мест в пограничном городе службу начал, — говорит Любягин, — так он сказывал, что пречудной эти китайцы народ.
Мужчины у них волосы в косы заплетают, длинные-предлинные, точно девки у нас.
— А я знаю! — кричала она в озлоблении. — Я знаю, что и вы такие же, как и я! Но у вас папа, мама, вы обеспечены, а если вам нужно, так вы и ребенка вытравите,многие так делают. А будь вы на моем
месте, — когда жрать нечего, и девчонка еще ничего не понимает, потому что неграмотная, а кругом
мужчины лезут, как кобели, — то и вы бы были в публичном доме! Стыдно так над бедной девушкой изголяться, — вот что!
Женщин (имевших с Третьей республики свободный вход всюду) тогда в Сорбонну не пускали. Зато в College de France они были «personae gratae». Им отводили в больших аудиториях все
места на эстраде, вокруг кафедры, куда
мужчин ни под каким видом не пускали. Они могли сидеть и внизу, в аудитории, где им угодно.
Один из подводчиков, шедших далеко впереди, рванулся с
места, побежал в сторону и стал хлестать кнутом по земле. Это был рослый, широкоплечий
мужчина лет тридцати, русый, кудрявый и, по-видимому, очень сильный и здоровый. Судя по движениям его плеч и кнута, по жадности, которую выражала его поза, он бил что-то живое. К нему подбежал другой подводчик, низенький и коренастый, с черной окладистой бородой, одетый в жилетку и рубаху навыпуск. Этот разразился басистым, кашляющим смехом и закричал...
В кучках гостей
мужчины толкуют, что Вязмитинову будет трудно с женою на этом
месте; что Алексей Павлович Зарницын пристроился гораздо умнее и что Катерина Ивановна не в эти выборы, так в другие непременно выведет его в предводители.
На барском
месте в пошевнях сидел очень маленького роста
мужчина, закутанный в медвежью шубу, с лицом, гордо приподнятым вверх, с голубыми глазами, тоже закинутыми к небесам, и с небольшими, торчащими, как у таракана, усиками, — точно он весь стремился упорхнуть куда-то ввысь.
Мы высыпаем на платформы и спешим проглотить по стакану скверного чая. При последнем глотке я вспоминаю, что пью из того самого стакана, в который, за пять минут до прихода поезда, дышал заспанный
мужчина, стоящий теперь за прилавком, дышал и думал: «Пьете и так… дураки!» Возвратившись в вагон, я пересаживаюсь на другое
место, против двух купцов, с бородами и в сибирках.
Я был на спектакле в Малом театре. Первая от сцены ложа левого бенуара привлекала бинокли. В ней сидело четверо пожилых, степенного вида, бородатых
мужчин в черных сюртуках. Какие-то богатые сибиряки… Но не они привлекали внимание публики, а женщина в соболевом палантине, только что вошедшая и занявшая свое
место.
Потешкин, рослый
мужчина, одет по последней крутогорской моде; шея у него повязана желтым батистовым платком, а в руках блестит стальная тросточка, которою он эффектно помахивает. Эта тросточка стоила ему месячного жалованья, но нельзя не сознаться, что в ней Потешкин приобрел вещь действительно полезную, потому что она в некоторых
местах разнимается и дозволяет ему сооружать походный стальной чубук и обжигать им губы сколько душе угодно.
Кончилось дело, «ангел вы мой», тем, что в ссору вступился протоколист,
мужчина вершков этак четырнадцати, который тем только и примирил враждующие стороны, что и ту, и другую губительнейшим образом оттузил во все
места.
Забиякин. Да, конструкция настоящая полицейская… однако случаи бывают всякие… Вот третьего года приезжал сюда в полицеймейстеры проситься…
мужчина без малого трех аршин был, даже страшно смотреть машинища какая! однако ему отказали, а дали
место этому плюгавому Кранихгартену.
Публика все подходила, и Анненский очищал для дам
места в каюте, выуживая оттуда одного
мужчину за другим.
Прежде всего он приказывал вешать без пощады и без всякого суда всех лиц дворянского происхождения,
мужчин, женщин и детей, всех офицеров, всех солдат, которых он мог поймать; ни одно
место, где он прошел, не было пощажено, он грабил и разорял даже тех, кто, ради того чтоб избежать насилий, старался снискать его расположение хорошим приемом; никто не был избавлен у него от разграбления, насилия и убийства.
— Нашла кого ревновать, — презрительно замечала m-lle Эмма. — Да я на такого прощелыгу и смотреть-то не стала бы… Терпеть не могу
мужчин, которые заняты собой и воображают бог знает что. «Красавец!», «Восторг!», «Очаровал!». Тьфу! А Братковский таращит глаза и важничает. Ему и шевелиться-то лень, лупоглазому… Теленок теленком… Вот уж на твоем
месте никогда и не взглянула бы!
Майзель торжественно разостлал на траве макинтош и положил на нем свою громадную датскую собаку. Публика окружила
место действия, а Сарматов для храбрости выпил рюмку водки. Дамы со страху попрятались за спины
мужчин, но это было совершенно напрасно: особенно страшного ничего не случилось. Как Сарматов ни тряс своей головой, собака не думала бежать, а только скалила свои вершковые зубы, когда он делал вид, что хочет взять макинтош. Публика хохотала, и начались бесконечные шутки над трусившим Сарматовым.
В одном
месте он чуть не до половины высунулся из окна, провожая взглядом быстро промелькнувшую пашню, на которой
мужчины и женщины вязали снопы пшеницы.
Глядит и глазам не верит. В комнате накурено, нагажено; в сторонке, на столе, закуска и водка стоит; на нас человеческого образа нет: с трудом с
мест поднялись, смотрим в упор и губами жуем. И в довершение всего —
мужчина необыкновенный какой-то сидит: в подержанном фраке, с светлыми пуговицами, в отрепанных клетчатых штанах, в коленкоровой манишке, которая горбом выбилась из-под жилета. Глаза у него наперекоски бегают, в усах объедки балыка застряли, и капли водки, словно роса, блестят…
В доказательство Пепко достал из кармана целую пачку вырезок из газет, в которых описывались всевозможные турецкие зверства над беззащитными. По свойственному Пепке деспотизму он заставил меня выслушать весь этот материал, рассортированный с величайшей аккуратностью: зверства над
мужчинами, зверства над женщинами, зверства над детьми и зверства вообще. В нужных
местах Пепко делал трагические паузы и вызывающе смотрел на меня, точно я только что приготовился к совершению какого-нибудь турецкого зверства.
Грушева познакомила Тасю с обоими
мужчинами. Актера Тася видела на сцене. Он был сухой высокий блондин, с большим носом и серыми глазами навыкате, в коротком пиджаке и пестром галстуке. Автор — как-то набок перекосившаяся фигурка, также белокурая, взъерошенная, плохо одетая, с ухмыляющимся фальшивым лицом. Тася в другом
месте приняла бы его за"человека".
По-старому-то лучше жилось, все было на своем
месте; а теперь и
мужчины и женщины вышли из пазов, ни к тем, ни к этим не пристали.
В кругу родных, в обществе гостей, если ему казалось, что она взглянула на кого-нибудь из
мужчин, он подходил к ней, как будто с ласкою и целовал ее, а в это время незаметно для других щипал ее самым бесчеловечным образом. На теле ее не было живого
места, все было покрыто синяками.
Отпустив Бибикова, Николай с сознанием хорошо исполненного долга потянулся, взглянул на часы и пошел одеваться для выхода. Надев на себя мундир с эполетами, орденами и лентой, он вышел в приемные залы, где более ста человек
мужчин в мундирах и женщин в вырезных нарядных платьях, расставленные все по определенным
местам, с трепетом ожидали его выхода.
Мужчины довели бесчувственную девушку до паперти церкви святого Сергия, находившейся в нескольких шагах от могильного
места князей Баратовых, и положили на лавку в притвор и уступили
место дамам, расшнуровавшим несчастную.
Они вошли в комнату Любови Алексеевны. Женщины подошли к комодам и стали выдвигать ящики. Высокий с револьвером стоял среди комнаты. Другой
мужчина, по виду рабочий, нерешительно толокся на
месте.
Этак с час-места останавливались у нас двое проезжих бояр и с ними человек сорок холопей, вот и стали меня так же, как твоя милость, из ума выводить, а я сдуру-то и выболтай все, что на душеньке было; и лишь только вымолвила, что мы денно и нощно молим бога, чтоб вся эта иноземная сволочь убралась восвояси, вдруг один из бояр,
мужчина такой ражий, бог с ним! как заорет в истошный голос да ну меня из своих ручек плетью!
— Ты сядешь рядом со мной, — сказал он, — поэтому сядь на то
место, которое будет от меня слева, — сказав это, он немедленно удалился, и в скором времени, когда большинство уселось, я занял кресло перед столом, имея по правую руку Дюрока, а по левую — высокую, тощую, как жердь, даму лет сорока с лицом рыжего худого
мужчины и такими длинными ногтями мизинцев, что, я думаю, она могла смело обходиться без вилки.
Холмик появился на
месте ямы; мы уже собирались расходиться, как вдруг г. Ратч, повернувшись по-военному налево кругом и хлопнув себя по ляжке, объявил нам всем, «господам
мужчинам», что он приглашает нас, а также и «почтенное священство», на «поминательный» стол, устроенный в недальнем расстоянии от кладбища, в главной зале весьма приличного трактира, «стараньями любезнейшего нашего Сигизмунда Сигизмундовича…».
Мне сделалось страшно. Так вот они чем привлекают
мужчин, эти француженки? Дерутся, как кучера? Но мне пришлось насмотреться и еще кой на что. Когда я пошла вниз, по зале, к тому
месту, где поют Декершенки, я заметила, что толпа расступается, и кто-то юлит из одной стороны в другую.
Все равно. Она резнула себя по живому мясу. Любовь ухнула. Ее
место заняла беспощадная вражда к
мужчине, не к тому только, кто держал ее три года на цепи, как рабыню безответной страсти, а к
мужчине вообще, кто бы он ни был. Никакой жалости… Ни одному из них!.. И до тех пор пока не поблекнет ее красота — не потеряет она власти над теми, кто подвержен женской прелести, она будет пить из них душу, истощать силы, выжимать все соки и швырять их, как грязную ветошь.
И ему стало ясно, чего не хватает в его связи с Серафимой. Убеждения, что она отдалась ему не как «красавцу
мужчине», — он вспомнил прибаутки Большовой, — а «человеку». Не он, так другой занял бы его
место, немножко раньше, немножко позднее, если взять в расчет, что муж ей набил оскомину и ограбил ее.
Анна Петровна (подходит к ней). Марья Ефимовна… Не держу вас… Я сама бы ушла отсюда на вашем
месте… (Целует ее.) Не плачьте, моя дорогая… Большая часть женщин создана для того, чтобы сносить всякие гадости от
мужчин…