Неточные совпадения
Оттого ли, что дети видели, что
мама любила эту тетю, или оттого, что они сами чувствовали в ней особенную прелесть; но старшие два, а за ними и меньшие, как это часто бывает с детьми, еще до обеда прилипли к новой тете и не отходили от нее.
Выдумывать было не легко, но он понимал, что именно за это все в доме, исключая Настоящего Старика,
любят его больше, чем брата Дмитрия. Даже доктор Сомов, когда шли кататься в лодках и Клим с братом обогнали его, — даже угрюмый доктор, лениво шагавший под руку с
мамой, сказал ей...
— Отец мой несчастливо в карты играл, и когда, бывало, проиграется, приказывает
маме разбавлять молоко водой, — у нас было две коровы.
Мама продавала молоко, она была честная, ее все
любили, верили ей. Если б ты знал, как она мучилась, плакала, когда ей приходилось молоко разбавлять. Ну, вот, и мне тоже стыдно, когда я плохо пою, — понял?
— Отец жалуется, что
любить трудно. Он даже кричал на
маму: пойми, дура, ведь я тебя
люблю. Видишь?
«За что ты не
любишь мою
маму?»
— Я — не старуха, и Павля — тоже молодая еще, — спокойно возразила Лида. — Мы с Павлей очень
любим его, а
мама сердится, потому что он несправедливо наказал ее, и она говорит, что бог играет в люди, как Борис в свои солдатики.
— Павля все знает, даже больше, чем папа. Бывает, если папа уехал в Москву, Павля с
мамой поют тихонькие песни и плачут обе две, и Павля целует мамины руки.
Мама очень много плачет, когда выпьет мадеры, больная потому что и злая тоже. Она говорит: «Бог сделал меня злой». И ей не нравится, что папа знаком с другими дамами и с твоей
мамой; она не
любит никаких дам, только Павлю, которая ведь не дама, а солдатова жена.
Мать ошибалась:
маму свою он очень
любил, а не
любил только «телячьих нежностей», как выражался он на своем школьническом языке.
— Ничего не дам, а ей пуще не дам! Она его не
любила. Она у него тогда пушечку отняла, а он ей по-да-рил, — вдруг в голос прорыдал штабс-капитан при воспоминании о том, как Илюша уступил тогда свою пушечку
маме. Бедная помешанная так и залилась вся тихим плачем, закрыв лицо руками. Мальчики, видя, наконец, что отец не выпускает гроб от себя, а между тем пора нести, вдруг обступили гроб тесною кучкой и стали его подымать.
Аня. Я верю тебе, дядя. Тебя все
любят, уважают… но, милый дядя, тебе надо молчать, только молчать. Что ты говорил только что про мою
маму, про свою сестру? Для чего ты это говорил?
Аня.
Мама!..
Мама, ты плачешь? Милая, добрая, хорошая моя
мама, моя прекрасная, я
люблю тебя… я благословляю тебя. Вишневый сад продан, его уже нет, это правда, правда, но не плачь,
мама, у тебя осталась жизнь впереди, осталась твоя хорошая, чистая душа… Пойдем со мной, пойдем, милая, отсюда, пойдем!.. Мы насадим новый сад, роскошнее этого, ты увидишь его, поймешь, и радость, тихая, глубокая радость опустится на твою душу, как солнце в вечерний час, и ты улыбнешься,
мама! Пойдем, милая! Пойдем!..
—
Мама тебя очень…
любит, — продолжал он, раскачивая ногами.
— Я бы устроила так, чтобы всем было весело… Да!..
Мама считает всякое веселье грехом, но это неправда. Если человек работает день, отчего же ему не повеселиться вечером? Например: театр, концерты, катание на тройках… Я
люблю шибко ездить, так, чтобы дух захватывало!
— Я тебя за это и
люблю… А
мама, Досифея, Лука, Хина — да все, решительно все, кажется, с ума сошли.
— Пора отложить суету, время вступить вам на «путь». Я сама в ваши годы пошла путем праведным, — понизив голос, сказала Варенька. — Однако пойдемте, я вам сад покажу… Посмотрите, какой у нас хорошенький садик — цветов множество, дядя очень
любит цветы, он целый день в саду, и
мама тоже
любит… Какие у нас теплицы, какие растения — пойдемте, я вам все покажу..
— Это играть? Играть? Перестану,
мама; сегодня в последний раз еду, особенно после того, как Андрей Петрович сам и вслух объявил, что его денег там нет ни копейки. Вы не поверите, как я краснею… Я, впрочем, должен с ним объясниться…
Мама, милая, в прошлый раз я здесь сказал… неловкое слово… мамочка, я врал: я хочу искренно веровать, я только фанфаронил, и очень
люблю Христа…
Ты рад, что я
любил твою
маму, и даже не верил, может быть, что я
любил ее?
И что ж, что я ее
люблю, — продолжал я вдохновенно и сверкая глазами, — я не стыжусь этого:
мама — ангел небесный, а она — царица земная!
Тут все, однако же, вместе: ведь я же
любил твою
маму в самом деле, искренно, не книжно.
— Пока на постоялый двор, чтоб только не ночевать в этом доме. Скажи
маме, что я
люблю ее.
— Ах, как жаль! Какой жребий! Знаешь, даже грешно, что мы идем такие веселые, а ее душа где-нибудь теперь летит во мраке, в каком-нибудь бездонном мраке, согрешившая, и с своей обидой… Аркадий, кто в ее грехе виноват? Ах, как это страшно! Думаешь ли ты когда об этом мраке? Ах, как я боюсь смерти, и как это грешно! Не
люблю я темноты, то ли дело такое солнце!
Мама говорит, что грешно бояться… Аркадий, знаешь ли ты хорошо
маму?
— Ох, ты очень смешной, ты ужасно смешной, Аркадий! И знаешь, я, может быть, за то тебя всего больше и
любила в этот месяц, что ты вот этакий чудак. Но ты во многом и дурной чудак, — это чтоб ты не возгордился. Да знаешь ли, кто еще над тобой смеялся?
Мама смеялась,
мама со мной вместе: «Экий, шепчем, чудак, ведь этакий чудак!» А ты-то сидишь и думаешь в это время, что мы сидим и тебя трепещем.
— Он виноват в этом,
мама, это он во всем виноват; он нас никогда не
любил.
Впишу здесь, пожалуй, и собственное мое суждение, мелькнувшее у меня в уме, пока я тогда его слушал: я подумал, что
любил он
маму более, так сказать, гуманною и общечеловеческою любовью, чем простою любовью, которою вообще
любят женщин, и чуть только встретил женщину, которую полюбил этою простою любовью, то тотчас же и не захотел этой любви — вероятнее всего с непривычки.
— Ну и слава Богу! — сказала
мама, испугавшись тому, что он шептал мне на ухо, — а то я было подумала… Ты, Аркаша, на нас не сердись; умные-то люди и без нас с тобой будут, а вот кто тебя любить-то станет, коли нас друг у дружки не будет?
Он
маму любит,
маму, и я видел, как он обнимал ее, и я прежде сам думал, что он
любит Катерину Николаевну, но теперь узнал ясно, что он, может, ее когда-то
любил, но теперь давно ненавидит… и хочет мстить, и она боится, потому что я тебе скажу, Ламберт, он ужасно страшен, когда начнет мстить.
Мама плачет, говорит: «Если за него выйдешь, несчастна будешь,
любить перестанет».
Но
маму я всегда
любил, и тогда
любил, и вовсе не ненавидел, а было то, что всегда бывает: кого больше
любишь, того первого и оскорбляешь.
Поражало меня тоже, что он больше
любил сам приходить ко мне, так что я наконец ужасно редко стал ходить к
маме, в неделю раз, не больше, особенно в самое последнее время, когда я уж совсем завертелся.
О, я слишком знал и тогда, что я всегда начинал
любить твою
маму, чуть только мы с ней разлучались, и всегда вдруг холодел к ней, когда опять с ней сходились; но тут было не то, тогда было не то.
— Ну, ну, ничего, — перебила
мама, — а вот
любите только друг дружку и никогда не ссорьтесь, то и Бог счастья пошлет.
Не узнаешь ты,
мама, никогда, как я тебя тогда
любил!
— Я хочу, чтоб вы были вместе. Я и тебя
люблю и
маму.
—
Люби, мой друг,
маму, — отвечал доктор, поцеловав ребенка и берясь за свой саквояж.
— Нет, Котик
любит свою
маму. Котик не станет огорчать папу и
маму.
Мама не
любила испытывать судьбу.
Чувствовалось, что в отношениях к ней дедушки есть что-то неладное и стыдное, о чем папа с
мамой, уважая и
любя дедушку, не могли и не хотели рассуждать.
У
мамы был непочатый запас энергии и жизненной силы. И всякую мечту она сейчас же стремилась воплотить в жизнь. Папа же
любил просто помечтать и пофантазировать, не думая непременно о претворении мечты в жизнь. Скажет, например: хорошо бы поставить у забора в саду беседку, обвить ее диким виноградом. Назавтра в саду уже визг пил, стук, летят под топорами плотников белые щепки.
По Тульской губернии у нас много жило родственников-помещиков — и крупных и мелких. Двоюродные дедушки и бабушки, дядья. Смидовичи, Левицкие, Юнацкие, Кашерининовы, Гофштетер, Кривцовы, многочисленные их родственники. Летом мы посещали их, чаще всего с тетей Анной.
Мама была домоседка и не
любила выезжать из своего дома. Тетя Анна все лето разъезжала по родственникам, даже самым дальним, была она очень родственная.
— О, папа… папа… — шептала она, не будучи в силах писать, так как глаза ее затуманивались слезами. — Как я огорчила тебя… Но ты мне простишь… И
мама простит… Милые, дорогие мои… Ведь я же теперь раба, раба его! Он говорит, что если я не буду его слушаться, он опозорит меня… И ко всему этому он не
любит меня… Что делать, что делать… Нет, я не напишу вам этого, чтобы не огорчать вас… Он честный человек, он честный…
— Милая, добрая
мама, она простила меня, — твердила молодая Усова, — как она меня
любит, как была она права, говоря, что желает мне добра.
—
Мама!
Мама! Ах, как хорошо тут,
мама! — кричит ей мальчик и опять целуется с детьми, и хочется ему рассказать им поскорее про тех куколок за стеклом. — Кто вы, мальчики? Кто вы, девочки? — спрашивает он, смеясь и
любя их.
— Оставьте,
мама, этот разговор, я
люблю Зину как сестру, не более, слышите, не более…
—
Мама… — растерянно, почти шепотом проговорила Анжелика. — Синьор сказал, что
любит меня…
—
Мама, дружок мой, не спрашивай меня об этом, это, может быть, в самом деле все пустяки, которые я преувеличиваю; но их… как тебе,
мама, выразить, не знаю. Он хочет
любить то, чего
любить не может, он верит тем, кому не доверяет; он слушается всех и никого… Родная! прости мне, что я тебя встревожила, и забудь о моей болтовне.
Обманута, обижена, убита
Снегурочка. О мать, Весна-Красна!
Бегу к тебе, и с жалобой и с просьбой:
Любви прошу, хочу
любить. Отдай
Снегурочке девичье сердце,
мама!
Отдай любовь иль жизнь мою возьми!
— Что же из того? Я и
мама любим тебя, как родную.
— Может быть, это мне только показалось, но все же я очень рада, что могу доказать тебе сегодня, что не только я — это ты видишь сама, — но и
мама тебя очень
любит.
«Бедная
мама, — замелькало в ее голове, — она так
любит Таню, кроме того, она будет напоминать ей обо мне… Нет, не надо быть эгоисткой… Здесь она будет даже счастливее… Пройдет время, кого-нибудь да полюбит… Ведь я до князя никого не
любила, никто даже мне не нравился… А у нас бывали же гости из Тамбова, хотя редко, да бывали, даже офицеры… Так и с ней может случиться… Теперь никто не нравится, а вдруг понравится…»