Неточные совпадения
— Не слыхано на свете, не можно, не быть тому, — говорил Андрий, — чтобы красивейшая и
лучшая из
жен понесла такую горькую часть, когда она рождена на то, чтобы пред ней, как пред святыней, преклонилось все, что ни есть
лучшего на свете.
Наконец, большая часть вступает в брак, как берут имение, наслаждаются его существенными выгодами:
жена вносит
лучший порядок в дом — она хозяйка, мать, наставница детей; а на любовь смотрят, как практический хозяин смотрит на местоположение имения, то есть сразу привыкает и потом не замечает его никогда.
― Это Яшвин, ― отвечал Туровцыну Вронский и присел на освободившееся подле них место. Выпив предложенный бокал, он спросил бутылку. Под влиянием ли клубного впечатления или выпитого вина Левин разговорился с Вронским о
лучшей породе скота и был очень рад, что не чувствует никакой враждебности к этому человеку. Он даже сказал ему между прочим, что слышал от
жены, что она встретила его у княгини Марьи Борисовны.
Тогда женщина представлялась таинственным и прелестным, именно этой таинственностью прелестным существом, — теперь значение женщины, всякой женщины, кроме своих семейных и
жен друзей, было очень определенное: женщина была одним из
лучших орудий испытанного уже наслаждения.
Она в ярких красках описывала положение актрис, танцовщиц, которые не подчиняются мужчинам в любви, а господствуют над ними: «это самое
лучшее положение в свете для женщины, кроме того положения, когда к такой же независимости и власти еще присоединяется со стороны общества формальное признание законности такого положения, то есть, когда муж относится к
жене как поклонник актрисы к актрисе».
Интересно, что сам Чернышевский, один из
лучших русских людей, относился с трогательной, необычайной любовью к своей
жене.
По личным нравственным качествам это был не только один из
лучших русских людей, но и человек, близкий к святости [См. необыкновенно интересную книгу «Любовь у людей 60-х годов», где собраны письма Чернышевского, особенно к
жене, с каторги.].
Крестьян и поселенцев и их свободных
жен и детей гнетет тюремный режим; тюремное положение, подобно военному, с его исключительными строгостями и неизбежною начальственною опекой, держит их в постоянном напряжении и страхе; тюремная администрация отбирает у них для тюрьмы луга,
лучшие места для рыбных ловель,
лучший лес; беглые, тюремные ростовщики и воры обижают их; тюремный палач, гуляющий по улице, пугает их; надзиратели развращают их
жен и дочерей, а главное, тюрьма каждую минуту напоминает им об их прошлом и о том, кто они и где они.
— Какая же тут ошибка?
Жена ваша и капитал, значит, ваш, то есть тот, который вы положите на ее имя. Я могу вам и духовную составить… В
лучшем виде все устроим. А там векселей выдавайте, сколько хотите. Это уж известная музыка, тятенька.
Кнуров. Ничего тут нет похвального, напротив, это непохвально. Пожалуй, с своей точки зрения, он не глуп: что он такое… кто его знает, кто на него обратит внимание! А теперь весь город заговорит про него, он влезает в
лучшее общество, он позволяет себе приглашать меня на обед, например… Но вот что глупо: он не подумал или не захотел подумать, как и чем ему жить с такой
женой. Вот об чем поговорить нам с вами следует.
Флегонт Никитич Сироткин, как будто бы дожидался только видеть своего сына в возможном для него почетном положении, и недели через две после того, как Иван Флегонтович сделался адвокатом, а
жена его артисткой
лучшего театра в Москве, слег в постель и отдал Богу душу.
— Позволь и мне поцеловать тебя за эти твои слова! — сказал Антон Антонович, привлекая к себе
жену. — Тетя Таля
лучшая женщина в мире…
— Все Бог делает к
лучшему, — говорил Кудрин, — ты сосредоточишься и решишься, наконец, вступить в нашу ложу, заняться деятельностью, в которой впоследствии твоя
жена будет тебе верной помощницей.
Нарядить его положили в самый
лучший сарафан
жены Симонова, сделать ему две косы из льну и увить их лентами.
Лучшей писательской
жены и подруги я не встречал.
Он держит
жен своих в строгом повиновении: если которая-нибудь отобьется в сторону — он заворачивает ее в табун; он переводит их с одного пастбища на другое, на
лучший корм; гоняет на водопой и загоняет на ночлег, одним словом, строго пасет свой косяк, никого не подпуская к нему близко ни днем, ни ночью.
Граф Вельский все-таки еще любил
жену, да и все
лучшие его чувства восставали против этих мер.
Вы поклялись быть верной
женой графа Вельского, задушить в своем сердце
лучшее из чувств, из которого родится все благороднейшее и прекраснейшее на земле.
— Перестаньте, Сигизмунд Владиславович! Ни любить, ни полюбить он меня не может — он любит графиню. Но добр он ко мне беспредельно. Вчера, например, он подарил мне целый парюр из драгоценных камней и сказал, что я должна принять его уже потому, что ему было бы больно, если бы
лучшая подруга его
жены была одета хуже ее. И при этом он так был взволнован! Какая нежность, какая чуткость ко всему, что хотя мало-мальски касается графини.
— Ты вздыхаешь, ты страдаешь при этой мысли, — продолжал старик, — но подумай только, как бессмысленна твоя любовь. Княжна Несвицкая — богачка, никогда не может быть твоей
женой,
женой теперь еще школьника, а впоследствии, в
лучшем случае, гвардейского офицера с несколькими десятками душ за душою… Будь благоразумен… Соберись с силами, будь честен и забудь…
Она вынула
лучшее столовое белье, вымытое, конечно, белее снега и выкатанное так, хоть сейчас вези на выставку; вынула, наконец, граненый хрусталь, принесенный еще в приданое покойною
женою Петра Михайлыча, но хрусталь еще очень хороший, который употребляется только раза два в год: в именины Петра Михайлыча и Настенькины, который во все остальное время экономка хранила в своей собственной комнате, в особом шкапу, и пальцем никому не позволила до него дотронуться.
— Вы поняли, — продолжал он, — что, став
женою Алеши, могли возбудить в нем впоследствии к себе ненависть, и у вас достало благородной гордости, чтоб сознать это и решиться… но — ведь не хвалить же я вас приехал. Я хотел только заявить перед вами, что никогда и нигде не найдете вы
лучшего друга, как я. Я вам сочувствую и жалею вас. Во всем этом деле я принимал невольное участие, но — я исполнял свой долг. Ваше прекрасное сердце поймет это и примирится с моим… А мне было тяжелее вашего, поверьте!
Душа его жаждала отличий, возвышений, карьеры, и, рассчитав, что с своею
женой он не может жить ни в Петербурге, ни в Москве, он решился, в ожидании
лучшего, начать свою карьеру с провинции.
В одной из квартир жил закройщик
лучшего портного в городе, тихий, скромный, нерусский человек. У него была маленькая, бездетная
жена, которая день и ночь читала книги. На шумном дворе, в домах, тесно набитых пьяными людьми, эти двое жили невидимо и безмолвно, гостей не принимали, сами никуда не ходили, только по праздникам в театр.
Когда я давал показания, защитник спросил меня, в каких отношениях я находился с Ольгой, и познакомил меня с показанием Пшехоцкого, когда-то мне аплодировавшего. Сказать правду — значило бы дать показание в пользу подсудимого: чем развратнее
жена, тем снисходительнее присяжные к мужу-Отелло, — я понимал это… С другой стороны, моя правда оскорбила бы Урбенина… он, услыхав ее, почувствовал бы неизлечимую боль… Я счел за
лучшее солгать.
Полозов привел Санина в одну из
лучших гостиниц Франкфурта, в которой занимал уже, конечно,
лучший номер. На столах и стульях громоздились картоны, ящики, свертки… «Все, брат, покупки для Марьи Николаевны!» (так звали
жену Ипполита Сидорыча). Полозов опустился в кресло, простонал: «Эка жара!» — и развязал галстух. Потом позвонил обер-кельнера и тщательно заказал ему обильнейший завтрак. «А в час чтобы карета была готова! Слышите, ровно в час!»
В Москве артистка Малого театра А.А. Бренко,
жена известного присяжного поверенного и
лучшего в то время музыкального критика, работавшего в «Русских ведомостях», О.Я. Левенсона, открыла в помещении Солодовниковского пассажа первый русский частный театр в Москве.
Знаменитый Модест Иванович Писарев,
лучший Несчастливцев, и Ананий Яковлев, игравший вместе со своей первой
женой П. А. Стрепетовой «Горькую судьбину», подняли пьесу на такую высоту, какой она не достигала даже в Малом театре. Если огромный, красивый, могучий Писарев был прекрасен в этой роли, то Стрепетова, маленькая, немного сутулая, была неотразимо великолепна.
В этот день, то есть покрова, от погоды или от нечего делать все любезничали с Татьяной Александровной. Видно, эта любезность была довольно сильная, что Лебедь на другой день говорит мне, что видел во сне, будто бы я ухаживал за его
женой и что он на меня сердился. Я засмеялся и сказал ему, что пожалуюсь тебе на него.
Лучшего не придумал ответа.
И его досада, его горькое чувство были так сильны, что он едва не плакал; он даже был рад, что с ним поступают так нелюбезно, что им пренебрегают, что он глупый, скучный муж, золотой мешок, и ему казалось, что он был бы еще больше рад, если бы его
жена изменила ему в эту ночь с
лучшим другом и потом созналась бы в этом, глядя на него с ненавистью…
Собственно наша дача состояла из крошечной комнаты с двумя крошечными оконцами и огромной русской печью. Нечего было и думать о таких удобствах, как кровать, но зато были холодные сени, где можно было спасаться от летних жаров. Вообще мы были довольны и
лучшего ничего не желали. Впечатление испортила только
жена хозяина, которая догнала нас на улице и принялась жаловаться...
Нет-с, я старовер, и я сознательно старовер, потому что я знал
лучшее время, когда все это только разворачивалось и распочиналось; то было благородное время, когда в Петербурге школа устраивалась возле школы, и молодежь, и наши дамы, и я, и моя
жена, и ее сестра… я был начальником отделения, а она была дочь директора… но мы все, все были вместе: ни чинов, ни споров, ни попреков русским или польским происхождением и симпатиями, а все заодно, и… вдруг из Москвы пускают интригу, развивают ее, находят в Петербурге пособников, и вот в позапрошлом году, когда меня послали сюда, на эту должность, я уже ничего не мог сгруппировать в Петербурге.
Дачка на шоссе. Муж и
жена. И по-прежнему очумелые глаза, полные отчаяния. И по-прежнему бешеная, неумелая работа по хозяйству с зари до поздней ночи. У них отобрали
лучшую одежду, наложили контрибуцию в три тысячи рублей. Уплатить было нечем, и пришлось продать корову. И, хотя уже не было коровы, с них требовали семь фунтов масляного продналога.
— Да именно так! — злобно продолжала она. — Когда я была
лучшим другом вашей добродетельной
жены, — она особенно подчеркнула эпитет, — она удостаивала меня своим доверием. Часто она высказывала о вас откровенное мнение. Она считала вас человеком без сердца, развратным животным и даже нечестным человеком, так как, по ее словам, вы жили на ее счет.
«И теперь, — думает он, — должен я проститься навсегда с этой чародейкой, для которой было забыл отечество, друзей,
жену, все на свете, теперь, когда она отдается мне совершенно и
лучшие мечты мои исполняются?
Ради бога, укрепи себя для
лучших дней, или я уничтожу себя,
жену, все, что только носит мое имя, что может его носить.
А что касается до моей
жены, то я был всегда уверен, что она устроится самым
лучшим и выгодным для нее образом.
Вы зарабатываете более двухсот рублей в месяц и половину можете отдать
жене, которая всегда могла бы быть счастлива с
лучшим человеком, который бы ценил ее, ежели бы вы не завязали ее век.
— Это еще самое
лучшее. Но возьмите любую пару молодых супругов. Вот вам программа. Супруг, какой-нибудь гвардейский адъютант, отправляется утром в штаб и там пребывает до пятого часу.
Жена поедет в гостиный, с визитами или просто одевается четыре часа, чтобы убить время. Супруг возвращается из штаба кислый, грубый, зевает, не может иногда дождаться обеда и ложится прикурнуть.
А когда молодой князь решился просить их о позволении жениться на Честуновой, то они сказали ему, что
лучшей себе невестки, а ему
жены, и не предвидели.
— Самое
лучшее, по-моему, для тебя, — отвечала Елена, по-видимому, совершенно искренним тоном, — сойтись опять с
женой. Я не хотела тебе тогда говорить, но ей действительно нехорошо живется с Миклаковым, и она очень рада будет возвратиться к тебе.
Маметкул явился с войсками как неприятель, умертвил несколько верных России остяков, пленил их
жен, детей и посла московского Третьяка Чебукова, ехавшего в Киргиз-Кайсацкую орду. Узнав, однако, что в городах чусовских довольно и ратных людей, и пушек, Маметкул счел за
лучшее убраться восвояси.
В постоянных трудах и заботах незаметно пролетало время, которое иначе тянулось бы томительно медленно для Ермака Тимофеевича, с нетерпением ожидавшего возвращения Ивана Кольца с царским прощением. Он решил тогда же, передав власть свою другу и есаулу, тотчас же ехать к Строгановым, где перед алтарем сельской церкви назвать Ксению Яковлевну своею
женой. Это было для него
лучшей наградой за все им перенесенное и совершенное.
В это же время Ливенцовы искали управляющего на свои именья, и предводитель рекомендовал Петра Николаича, как
лучшего хозяина в уезде. Именья Ливенцовские, огромные, не давали ничего дохода, и крестьяне пользовались всем. Петр Николаич взялся привести всё в порядок и, отдав свое имение в аренду, переехал с
женой в дальнюю поволжскую губернию.
— Мы живем не в том веке, когда могли родиться Жанны д'Арк, а во времена более положительные. Удел наш не геройствовать, как она, не гоняться за подвигами, а быть доброю дочерью,
женою, матерью: это
лучшее назначение наше. Доброю, примерною дочерью ты и теперь; я уверена, что сделаешь счастье человека, которого полюбишь, будешь и прекрасной матерью.
— Владислав Стабровский любит тебя, он тебе пара, я стар, гляжу в гроб… Мое желание, мое
лучшее утешение в последние дни моей жизни было бы видеть вас мужем и
женою… Все имение мое завещаю вам с тем, чтобы вы приняли мою фамилию.
Носильный одр сделал себе Соломон из
лучшего кедрового дерева, с серебряными столпами, с золотыми локотниками в виде лежащих львов, с шатром из пурпуровой тирской ткани. Внутри же весь шатер был украшен золотым шитьем и драгоценными камнями — любовными дарами
жен и дев иерусалимских. И когда стройные черные рабы проносили Соломона в дни великих празднеств среди народа, поистине был прекрасен царь, как лилия Саронской долины!
— Чего лучше было наших отношений с вашим другом Ефимом Федоровичем Тюменевым, — объяснил генерал, разводя своими небольшими руками. — Он каждую неделю у нас обедал…
Жена моя, вы знаете, была в постоянном восторге от него и говорила, что это
лучший человек, какого она когда-либо знала, — а теперь мы не кланяемся!
— Время! — воскликнул кто-то. — Да разве вы не знаете, господин пастор, что
лучшее время говорить о правах наступит, когда они кровью и огнем напишутся на стенах наших домов и слезами
жен и детей наших вытравятся на железе наших цепей!
Амтман, с важною частицею фон, под видом сбереженья господского интереса, откладывал в свою экономию разные плоды тонкой математической промышленности; ключница прятала недовески и привески; повара передавали
женам излишки, а поваренки, облизывая преисправно сладкие остатки, отделяли от души
лучшие кусочки пригожей дворовой девчонке.