Неточные совпадения
После обычных вопросов о желании их вступить в брак, и не обещались ли они другим, и их странно для них самих звучавших ответов началась новая служба. Кити слушала
слова молитвы, желая понять их смысл, но не могла. Чувство торжества и светлой радости по мере совершения обряда всё больше и больше переполняло ее душу и
лишало ее возможности внимания.
— А вот газетчики — гневаются: запретили им публичное выражение ощущений,
лишили дара
слова, — даже благонамеренную сваху «Речь» — и ту прихлопнули.
Но Дубровский уже ее не слышал, боль раны и сильные волнения души
лишили его силы. Он упал у колеса, разбойники окружили его. Он успел сказать им несколько
слов, они посадили его верхом, двое из них его поддерживали, третий взял лошадь под уздцы, и все поехали в сторону, оставя карету посреди дороги, людей связанных, лошадей отпряженных, но не разграбя ничего и не пролив ни единой капли крови в отмщение за кровь своего атамана.
Если признать, что действительно чувство, во всей его неопределенности, есть главный или существенный орган религии, то это значило бы не только
лишить религию принадлежащего ей центрального, суверенного значения и поместить ее рядом и наравне с наукой, моралью, эстетикой, а в действительности даже и низке их, но, самое главное, сделать религию слепой сентиментальностью,
лишить ее
слова, навязать ей адогматизм и алогизм.
Бог
лишил их и «плодов древа жизни», ибо они могли бы давать лишь магическое бессмертие; без духовного на него права, и оно повело бы к новому падению [Как указание опасности новых люциферических искушений при бессмертии следует понимать печальную иронию
слов Божьих: «вот Адам стал как один из нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от древа жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно» (3:22).].
И воле человеческой не дано их «тревожить, чтобы они вышли»,
лишать их места успокоения всевозможными методами регуляции природы [«Блажен путь, в он же идеши днесь, о душе, яко уготовася тебе место упокоения» — такими
словами напутствуется Церковью умерший при погребении.].
Как Мышников ни презирал живое
слово прессы, но она
лишала его известного престижа и время от времени наносила довольно чувствительные удары его самолюбию.
На выкуп он, однако ж, не шел: боялся, что выкупную ссуду подстерегут. Долгов-то, пожалуй, не покроют, а его последнего куска
лишат, да еще несостоятельным объявят… Но и тут фортель нашелся. Ждали-ждали кредиторы, да и потребовали принудительного выкупа. Получивши это известие, он совсем растерялся. Бездна разоренья, темная и зияющая, разверзлась пред ним во всем ужасе нищеты. Он сидел, уставившись в даль неподвижными глазами, и шептал бессвязные
слова.
Плачется Мать-Сыра Земля: «Не жалеешь ты, Ярило, меня, бедную, не жалеешь, светлый Боже, детей своих!.. Пожалей хоть любимое детище, что на речи твои громовые отвечал тебе вещим
словом, речью крылатою… И наг он и слаб — сгинуть ему прежде всех, когда
лишишь нас тепла и света…»
Нет, я, заболевший этой ужасной болезнью, предупреждаю врачей, чтобы они были жалостливее к своим пациентам. Не «тоскливое состояние», а смерть медленная овладевает морфинистом, лишь только вы на час или два
лишите его морфия. Воздух не сытный, его глотать нельзя… в теле нет клеточки, которая бы не жаждала… Чего? Этого нельзя ни определить, ни объяснить.
Словом, человека нет. Он выключен. Движется, тоскует, страдает труп. Он ничего не хочет, ни о чем не мыслит, кроме морфия. Морфия!
Если я только замолчу, то он ничего не сделает, пожалуй, до тех самых пор, покуда вы не выйдете замуж; а как неустройство вашего состояния может помешать вашему замужству и
лишить вас хорошего жениха, то я даю вам
слово, что в продолжение нынешнего же года все будет сделано.
А значительное лицо, довольный тем, что эффект превзошел даже ожидание, и совершенно упоенный мыслью, что
слово его может
лишить даже чувств человека, искоса взглянул на приятеля, чтобы узнать, как он на это смотрит, и не без удовольствия увидел, что приятель его находился в самом неопределенном состоянии и начинал даже с своей стороны сам чувствовать страх.
Повторяю: при таких условиях одиночество
лишает человека последнего ресурса, который дает ему возможность заявлять о своей живучести. Потребность усчитать самого себя, которая при этом является, приводит за собой не работу мысли в прямом значении этого
слова, а лишь безнадежное вращение в пустоте, вращение, сопровождаемое всякого рода трусостями, отступничествами, малодушиями.
—
Лишаю вас
слова! Григорий Самойлов!
Ради них он обязывается урвать от своего куска нечто, считающееся «лишним», и свезти это лишнее на продажу в город; ради них он
лишает семью молока и отпаивает теленка, которого тоже везет в город; ради них он, в дождь и стужу, идет за тридцать — сорок верст в город пешком с возом «лишнего» сена; ради них его обсчитывает, обмеривает и ругает скверными
словами купец или кулак; ради них в самой деревне его держит в ежовых рукавицах мироед.
Господа стихотворцы и прозаики, одним
словом поэты, в конце прошедшего столетия и даже в начале нынешнего много выезжали на страстной и верной супружеской любви горлиц, которые будто бы не могут пережить друг друга, так что в случае смерти одного из супругов другой
лишает себя жизни насильственно следующим образом: овдовевший горлик или горлица, отдав покойнику последний Долг жалобным воркованьем, взвивается как выше над кремнистой скалой или упругой поверхностыо воды, сжимает свои легкие крылья, падает камнем вниз и убивается.
В индийском законе сказано так: как верно то, что зимою бывает холодно, а летом тепло, так же верно и то, что злому человеку бывает дурно, а доброму хорошо. Пусть никто не входит в ссору, хотя бы он и был обижен и страдал, пусть не оскорбляет никого ни делом, ни
словом, ни мыслью. Всё это
лишает человека истинного блага.
Но если останусь я с ним… и потом
Он тайну узнает и спросит:
«Зачем не пошла ты за бедным отцом?..» —
И
слово укора мне бросит?
О, лучше в могилу мне заживо лечь,
Чем мужа
лишить утешенья
И в будущем сына презренье навлечь…
Нет, нет! не хочу я презренья!..
— Колтышке можно объяснить это вполне откровенно, — продолжал Свитка; — это настолько порядочный и честный человек, что он, во-первых, никак не
лишит вас этого убежища, во-вторых, никому и ни за что не выдаст вас. В этом уж мы на него смело можем положиться. Но… Колтышко, повторяю вам еще раз, ровно ничего не знает (последние
слова были произнесены с особенною многозначительностью). Вы помните нечто из моих вчерашних интимных сообщений?
Затем он сошелся у той же Синтяниной с отцом Евангелом и заспорил было на свои любимые темы о несообразности вещественного поста, о словесной молитве, о священстве, которое он назвал «сословием духовных адвокатов»; но начитанный и либеральный Евангел шутя оконфузил майора и шутя успокоил его
словами, что «не ядый о Господе не ест, ибо
лишает себя для Бога, и ядый о Господе ест, ибо вкушая хвалит Бога».
Это презрительное пропускание мимо ушей его ядовитых
слов обезоруживает его и
лишает почвы.
Иван Иваныч. Так я и знал. А все вы, господин Перьев! Правосудие идет своим ходом, а вы прерываете! Предупреждаю, что, ежели это повторится еще раз, я
лишу вас
слова. Я добр, но не потерплю, чтобы правосудие встречало препятствия на пути своем!
Иван Иваныч (выходит из совещательной камеры, доканчивая
слова молитвы)…и не
лиши нас небесного твоего царствия… Петр Иваныч! Семен Иваныч! садитесь, пожалуйста! Федор Павлыч! милости просим! Да! так на чем, бишь, мы остановились? на допросе свидетелей… Вот и прекрасно. Господа головастики! расскажите, что вам известно по этому делу? Не стесняйтесь! хотя вы вызваны защитой, но можете свидетельствовать и против подсудимого!
Иван Иваныч (строго). Вы упорствуете, господин Перьев?
Лишаю вас
слова. Извольте немедленно оставить скамью защиты!
«Началось!» — эти
слова, выражавшие полнейшую покорность ударам судьбы, окончательно
лишили нравственных и физических сил бедного князя.
Я говорил вам всем на первой сходке, что я поселился в деревне и посвятил свою жизнь для вас; что я готов сам
лишить себя всего, лишь бы вы были довольны и счастливы — и я перед Богом клянусь, что сдержу свое
слово, — говорил юный помещик, не зная того, что такого рода излияния неспособны возбуждать доверия ни в каком, и в особенности в русском человеке, любящем не
слова, а дело, и неохотнике до выражения чувств, каких бы то ни было прекрасных.
Такому человеку, как плац-майор, надо было везде кого-нибудь придавить, что-нибудь отнять, кого-нибудь
лишить права, одним
словом — где-нибудь произвести распорядок.
— Возьми это семечко, — сказал король. — Пока оно будет у тебя, ты всегда знать будешь урок свой, какой бы тебе ни задали, с тем, однако, условием, чтоб ты ни под каким предлогом никому не сказывал ни одного
слова о том, что ты здесь видел или впредь увидишь. Малейшая нескромность
лишит тебя навсегда наших милостей, а нам наделает множество хлопот и неприятностей.
— Теперь я должна тебя оставить, Алеша! Вот конопляное зерно, которое выронил ты на дворе. Напрасно ты думал, что потерял его невозвратно. Король наш слишком великодушен, чтобы
лишить тебя этого дара за твою неосторожность. Помни, однако, что ты дал честное
слово сохранять в тайне все, что тебе о нас известно… Алеша, к теперешним худым свойствам твоим не прибавь еще худшего — неблагодарности!
Иван Матвеич, однако, не прогнал г. Ратча, даже не
лишил его места. Но мой вотчим сдержал
слово: он мне этого не забыл.
С последним
словом императрицы карета тронулась, облепленная по бокам дверец гайдуками, а сзади двумя турками. Пятидесятилетнему Кульковскому велено явиться ко двору в должность пажа и искать себе невесты: надо было нити его жизни пройти сквозь эту иголку, и он выслушал свой приговор с героическою твердостью, несмотря на поздравления насмешников-пажей, просящих его, как товарища, не
лишить их своей дружбы.
Самодержавное
слово твое пусть облегчит участь одиноких, обремененных многочисленным семейством, несчастных, которых настигла кара божия,
лишив болезнями нескольких рабочих рук, падежом — скота, пожарами — крова, неурожаем — куска хлеба.
Когда Евсей служил в полиции, там рассказывали о шпионах как о людях, которые всё знают, всё держат в своих руках, всюду имеют друзей и помощников; они могли бы сразу поймать всех опасных людей, но не делают этого, потому что не хотят
лишить себя службы на будущее время. Вступая в охрану, каждый из них даёт клятву никого не жалеть, ни мать, ни отца, ни брата, и ни
слова не говорить друг другу о тайном деле, которому они поклялись служить всю жизнь.
— Никакого обмана нет — это ошибкой подкралось. Остальное вы сами знаете.
Слово «подкралось» так вдруг
лишило меня рассудка, что я наделал все, что вы знаете. Я их прогнал, как грубиян. И вот теперь, когда я все это сделал — открыл в себе татарина и разбил навсегда свое семейство, я презираю и себя, и всю эту свою борьбу, и всю возню из-за Никитки: теперь я хочу одного — умереть! Отец Федор думает, что у меня это прошло, но он ошибается: я не стану жить.
Но вот один из ваших братьев попался в руки к этим взяточникам и негодяям: они могут его
лишить имущества, прав, посадить в тюрьму, сослать в Сибирь,
словом — сделать с ним, что им будет угодно.
Это — легкий способ заткнуть рот противнику и
лишить его
слова.
Это шантажирование порабощает мысль и
слово,
лишает нас свободы.
Не помню, как я очутилась у комнаты доктора и Вити, как стучала в их дверь, умоляя Владимира Васильевича встать и прийти взглянуть поскорее на маленького принца, как он, наскоро одевшись, прошел к нам и наклонился над моим ребенком… Ничего не помню, кроме того страшного, жуткого
слова, которое потрясло все мое существо, едва не
лишив меня рассудка в первую минуту ужаса.
Мы несколько секунд молчим, не зная, что ответить. И острая радость, и неожиданность
лишают нас
слова. Наконец, Коршунов, опомнившись, выступает вперед.
«Какая шестая заповедь божия? — Не убий. Не убий — не убивай. — Что бог запрещает этой заповедью? — Запрещает убивать, т. е.
лишать жизни человека. — Грех ли наказывать по закону преступника смертью и убивать неприятеля на войне? «Не грех. Преступника
лишают жизни, чтобы прекратить великое зло, которое он делает; неприятеля убивают на войне потому, что на войне сражаются за государя и отечество». И этими
словами ограничивается объяснение того, почему отменяется заповедь бога. Я не поверил своим глазам.
Владимир. Подумайте хорошенько. Клянусь богом, я теперь не в состоянии принимать такие шутки. В вас есть жалость! Послушайте: я потерял мать, ангела, отвергнут отцом, — я потерял всё кроме одной искры надежды! Одно
слово, и она погаснет! вот какая у вас власть… Я пришел сюда, чтобы провести одну спокойную, счастливую минуту… Что пользы вам
лишить меня из шутки такой минуты?
— Продолжайте кратко и без лишнего, а то я
лишу вас
слова.
— Да и как его прогонишь? — сказал доктор. — Прогнать человека легко только на
словах… Как я прогоню и
лишу его куска хлеба, если знаю, что он семейный, голодный? Куда он денется со своей семьей?
Да, ничего этого не было в моей голове, но зато ее посетило забвение. Память вдруг отяжелела, как окунутая в воду птица, и не хотела летать ни по каким верхам, а спряталась в какую-то густую тишь — и я не сказал опрометчивого
слова, которое уже шевелилось у меня на устах, и всегда радуюсь, что этого не сказал. Иначе я поступил бы дурно, и это, вероятно,
лишило бы меня самого отраднейшего случая видеть одно из удивительных проявлений промысла божия, среди полнейшей немощи человеческой.
— Господин защитник, что же это такое! — возмущается председатель. — Я не могу позволить, чтобы вы осуждали здесь установленные законом власти. Я
лишу вас
слова.
Помогать нужно прежде всего тому, с которым случилось несчастие внезапное, которое вдруг, в одну минуту,
лишило его всего за одним разом: или пожар, сжегший все дотла, или падеж, выморивший весь скот, или смерть, похитившая единственную подпору,
словом — всякое лишение внезапное, где вдруг является человеку бедность, к которой он еще не успел привыкнуть.
— Напротив, — сказал он ворчливым и сердитым тоном, так противоречившим лестному значению произносимых
слов, — напротив, участие вашего превосходительства в общем деле высоко ценится его величеством; но мы полагаем, что настоящее замедление
лишает славные русские войска и их главнокомандующих тех лавров, которые они привыкли пожинать в битвах, — закончил он видимо-приготовленную фразу.