Неточные совпадения
Побывав уже под Москвой в
шахтах артезианского колодца и прочитав описание подземных клоак Парижа в романе Виктора Гюго «Отверженные», я решил во что бы то ни стало обследовать Неглинку. Это было продолжение моей постоянной работы по изучению московских трущоб, с которыми Неглинка имела связь, как мне пришлось узнать в притонах Грачевки и Цветного бульвара.
Утром на следующий день я пошел осматривать пещеры в известковых горах с правой стороны Арзамасовки против устья реки Угловой. Их две: одна вверху на горе, прямая, похожая на
шахту, длина ее около 100 м, высота от 2,4 до 3,6 м, другая пещера находится внизу на склоне горы. Она спускается вниз колодцем на 12 м, затем идет наклонно под углом 10°. Раньше это было русло подземной реки.
Лопахин. Не знаю. Где-нибудь далеко в
шахтах сорвалась бадья. Но где-нибудь очень далеко.
Обходится он здесь не дешево, так как в
шахтах работает постоянный штат рабочих под наблюдением особого горного инженера.
И кто знаком с постановкой дела в наших донецких
шахтах, тому дуйский рудник не покажется страшным.
Михей Зотыч проходил «механический цех», потом попал к паровым котлам, потом на медный рудник к штанговой машине, откачивавшей из
шахты воду, потом к лесным поставкам, — одним словом, прошел сложный и тяжелый путь.
Это Сережа
шахту закладывал.
А между тем Сережа, играючи с ребятами, то меленку-ветрянку из лутошек состроит, то круподерку либо толчею сладит, и все как надо быть: и меленка у него мелет, круподерка зерно дерет, толчея семя на сбойну бьет. Сводил его отец в
шахту [Колодезь для добывания руд.], а он и
шахту стал на завалинке рыть.
Саночники в
шахтах весь день непрерывно бегают с санками по просекам на четвереньках; выдувальщики на стеклянных заводах все время работают одними легкими, обращая их в меха…
Над
шахтой горбился деревянный сарай с почерневшею железною крышей, а от него во все стороны разбегались узколинейные подъездные пути, по которым катились ручные вагоны — в
шахту с чурками, а из
шахты с рудой и пустою породой.
Петр Елисеич нашел своего повелителя у отверстия
шахты, где кучки рабочих разгружали поднятую из
шахты железную бадью прямо в вагон.
По берегу Березайки шел громадный отвал из пустой породы, добытой из
шахты.
Палач объяснял что-то относительно работавшей водокачки, и Лука Назарыч несколько раз наклонялся к черневшему отверстию
шахты, откуда доносились подавленные хрипы, точно там, в неведомой глубине, в смертельной истоме билось какое-то чудовище.
Просыпаясь по ночам, Петр Елисеич с удовольствием прислушивался к неугомонной работе главной
шахты: вечно отпыхивали паровые машины, хрипели штанги, с лязгом катились по рельсам откатные тележки и весело гудела неустанная работа.
Больших тысяч стоило, чтобы «отводиться» с
шахтой.
Домик, в котором жил Палач, точно замер до следующего утра. Расставленные в опасных пунктах сторожа не пропускали туда ни одной души. Так прошел целый день и вся ночь, а утром крепкий старик ни свет ни заря отправился в
шахту. Караул был немедленно снят. Анисья знала все привычки Луки Назарыча, и в восемь часов утра уже был готов завтрак, Лука Назарыч смотрел довольным и даже милостиво пошутил с Анисьей.
Вон на Кукарских заводах этак-то «ушла
шахта», так девять человек рабочих утонуло, да воду паровыми машинами полгода отливали.
— Лука Назарыч в
шахте… — повторила несколько раз «приказчица» Анисья, отворившая Мухину дверь.
Если Никитич слышал дыхание своей домны, то Ефим Андреич постоянно чувствовал, как его
шахта напрасно борется с наступающим на нее врагам — водой.
Только покажется на фабрике, а завтра, глядишь, несколько человек и пошло «в гору», то есть в
шахту медного рудника, а других порют в машинной при конторе.
— Ты у меня смотри, сахар… — ласково ворчал Лука Назарыч, грозя Палачу пальцем. — Чурок не жалей, а то упустим
шахту, так с ней не развяжешься. И ты, Ефим Андреич, не зевай… голубковскую штольню вода возьмет…
Сохрани бог упустить
шахту, да тогда вся бы Пеньковка по миру пошла, пока «отводились» бы с упущенною
шахтой.
Старый рудничный смотритель находился в ужасной тревоге: оставленная медная
шахта разрушалась на глазах.
Завтрак вообще удался, и Лука Назарыч повеселел. В окна глядел светлый августовский день. В открытую форточку слышно было, как тяжело работали деревянные штанги. Прогудел свисток первой смены, — в
шахте работали на три смены.
Медная
шахта походила на улей, где жизнь творилась в таинственной глубине.
— Теперь я… ежели, например, я двадцать пять лет, по два раза в сутки, изо дня в день в
шахту спускался, — ораторствовал старик Ефим Андреич, размахивая руками. — Какая мне воля, ежели я к ненастью поясницы не могу разогнуть?
Кругом тянулись целые поленницы из рудничных «чурок» — деревянные крепи и подставки в
шахте.
— Увезем, видно, с собой мертвяка, — решил Мосей, раздумывая. — Тут от Бастрыка есть повертка к старому медному руднику, там на ём есть одна обвалившаяся
шахта, ну, мы его туды и спустим. Не стоит провозу-то, гадина!
Легко сказать — уехать, а тут без тебя и
шахта уйдет, и Парасковья Ивановна захворает, и всякая другая беда приключится.
Крутяш и праздников не знал, как не знал их и Ефим Андреич: он в светлый день спускался два раза в
шахту, как в будни, и в рождество, и в свои именины.
На моих памятях дело было, как он с блендочкой [Блендой называется рудничная лампа, какую рабочие прикрепляют к поясу; стремянка — деревянная лестница, по которой спускаются в
шахты.
Когда Ефим Андреич был простым смотрителем, он знал только свое дело и не боялся за
шахту: осмотрит все работы, задаст «уроки», и чист молодец.
Петр Елисеич проехал прямо к этому домику, но Лука Назарыч ушел в
шахту.
Вышки
шахт с эстакадами над горами угля, и пустой породы.
Дом — ее дом. Открытая настежь, растерянная дверь. Внизу, за контрольным столиком, — пусто. Лифт застрял посередине
шахты. Задыхаясь, я побежал наверх по бесконечной лестнице. Коридор. Быстро — как колесные спицы — цифры на дверях: 320, 326, 330… I-330, да!
Сквозь стекло на меня — туманно, тускло — тупая морда какого-то зверя, желтые глаза, упорно повторяющие одну и ту же непонятную мне мысль. Мы долго смотрели друг другу в глаза — в эти
шахты из поверхностного мира в другой, заповерхностный. И во мне копошится: «А вдруг он, желтоглазый, — в своей нелепой, грязной куче листьев, в своей невычисленной жизни — счастливее нас?»
Смотрите, смотрите!» — «Ведь мы не в раю:
Проклятая
шахта похожей
На ад!» — говорили другие, смеясь.
— Нет, еще не все, — отозвался Прейн. — Мы сейчас едем на Медный рудник и спустимся в
шахту.
Самым любимым наказанием, которое особенно часто практиковал старик, служила «гора», то есть опальных отправляли в медный рудник, в
шахты, где они, совсем голые, на глубине восьмидесяти сажен, должны были копать медную руду.
— И он начал мерным и резким тоном, как будто бы говорил с кафедры: — Давно известно, что работа в рудниках,
шахтах, на металлических заводах и на больших фабриках сокращает жизнь рабочего приблизительно на целую четверть.
— Да, да, совершенно верно, — рассмеялся доктор. — Я захватил начало. Квашнин — одно великолепие: «Милостивые государи, призвание инженера — высокое и ответственное призвание. Вместе с рельсовым путем, с доменной печью и с
шахтой он несет в глубь страны семена просвещения, цветы цивилизации и…» какие-то еще плоды, я уж не помню хорошенько… Но ведь каков обер-жулик!.. «Сплотимтесь же, господа, и будем высоко держать святое знамя нашего благодетельного искусства!..» Ну, конечно, бешеные рукоплескания.
Первой мыслью, когда Петр Васильич вышел из волости, было броситься в первую
шахту, удавиться — до того тошно на душе.
— Ах, варвары!.. А кто станет отвечать, ежели вы, подлецы,
шахту опустите!..
Старик вскарабкался на свалку добытого из
шахты свежего «пустяка» и долго следил за Карачунским, как тот вышел за ограду
шахты, как постоял на одном месте, точно что-то раздумывая, а потом быстро зашагал в молодой лесок по направлению к жилке Мыльникова.
Так он припомнил, что в это роковое утро на
шахте зачем-то был Кишкин и что именно его противную скобленую рожу он увидел одной из первых, когда рабочие вносили еще теплый труп Карачунского на
шахту.
Они вместе опустились в последний раз в
шахту, обошли работы, и Карачунский похвалил штольни, прибавив: «Жаль только, что я не увижу, как она будет работать».
— Ничего я не знаю, Степан Романыч… Вот хоша и сейчас взять: я и на
шахтах, я и на Фотьянке, а конторское дело опричь меня делается. Работы были такие же и раньше, как сейчас. Все одно… А потом путал еще меня Кишкин вольными работами в Кедровской даче. Обложат, грит, ваши промысла приисками, будут скупать ваше золото, а запишут в свои книги. Это-то он резонно говорит, Степан Романыч. Греха не оберешься.
На Рублихе пока сделана была передышка. Работала одна паровая машина, да неотступно оставался на своем месте Родион Потапыч. Он, добившись цели, вдруг сделался грустным и задумчивым, точно что потерял. С ним теперь часто дежурил Матюшка, повадившийся на
шахту неизвестно зачем. Раз они сидели вдвоем в конторке и молчали. Матюшка совершенно неожиданно рухнул своим громадным телом в ноги старику, так что тот даже отскочил.
— Послушайте, Родион Потапыч, ведь мы попали на так называемую блуждающую жилу? Это совершенно ясно… Мы бьемся над пустым местом. Лучшее доказательство —
шахта Мыльникова…
Положим, все знали, что Окся — родная внучка Родиону Потапычу и что в пребывании ее здесь нет ничего зазорного, но все-таки вдруг баба на
шахте, — какое уж тут золото.