Неточные совпадения
Как, дескать, можно запускать или оставлять то и другое? Надо сейчас принять меры. И говорят только о том, как бы починить мостик, что ли, через канаву или огородить
в одном месте
сад, чтоб скотина не портила деревьев, потому что часть плетня
в одном месте совсем
лежала на земле.
Повинуясь странному любопытству и точно не веря доктору, Самгин вышел
в сад, заглянул
в окно флигеля, — маленький пианист
лежал на постели у окна, почти упираясь подбородком
в грудь; казалось, что он, прищурив глаза, утонувшие
в темных ямах, непонятливо смотрит на ладони свои, сложенные ковшичками. Мебель из комнаты вынесли, и пустота ее очень убедительно показывала совершенное одиночество музыканта. Мухи ползали по лицу его.
На поясе и
в карманах висело и
лежало множество ключей, так что бабушку, как гремучую змею, можно было слышать издали, когда она идет по двору или по
саду.
Подле
сада, ближе к дому,
лежали огороды. Там капуста, репа, морковь, петрушка, огурцы, потом громадные тыквы, а
в парнике арбузы и дыни. Подсолнечники и мак,
в этой массе зелени, делали яркие, бросавшиеся
в глаза, пятна; около тычинок вились турецкие бобы.
Двор
лежал предо мной неметеный,
Да колодезь валился гнилой.
И
в саду не шумел лист зеленый,
Желтый, тлел он на почве сырой.
В саду дела мои пошли хорошо: я выполол, вырубил косарем бурьян, обложил яму по краям, где земля оползла, обломками кирпичей, устроил из них широкое сиденье, — на нем можно было даже
лежать. Набрал много цветных стекол и осколков посуды, вмазал их глиной
в щели между кирпичами, — когда
в яму смотрело солнце, всё это радужно разгоралось, как
в церкви.
Этот крик длился страшно долго, и ничего нельзя было понять
в нем; но вдруг все, точно обезумев, толкая друг друга, бросились вон из кухни, побежали
в сад, — там
в яме, мягко выстланной снегом,
лежал дядя Петр, прислонясь спиною к обгорелому бревну, низко свесив голову на грудь.
Червячки были черные, мохнатые и такие маленькие, что трудно было их рассмотреть. Я поглядел
в увеличительное стекло на них и увидал, что они
в яичке
лежат свернутые колечком, и как выходят, так выпрямляются. Я пошел
в сад за тутовыми листьями, набрал пригоршни три, положил к себе на стол и принялся готовить для червей место, так, как меня учили.
Он
лежал в одной из самых дальних комнат, выходившей окнами
в сад.
Вечером Лихонин с Любкой гуляли по Княжескому
саду, слушали музыку, игравшую
в Благородном собрании, и рано возвратились домой. Он проводил Любку до дверей ее комнаты и сейчас же простился с ней, впрочем, поцеловав ее нежно, по-отечески,
в лоб. Но через десять минут, когда он уже
лежал в постели раздетый и читал государственное право, вдруг Любка, точно кошка, поцарапавшись
в дверь, вошла к нему.
Над самой гостиницей и над
садом веяли флаги; студенты сидели за столами под обстриженными липками; огромный бульдог
лежал под одним из столов;
в стороне,
в беседке из плюща, помещались музыканты и усердно играли, то и дело подкрепляя себя пивом.
Однажды я
лежал на траве
в запущенном углу нашего
сада в особенном настроении, которое
в этом сонном городишке находило на меня довольно часто.
Видя мать бледною, худою и слабою, я желал только одного, чтоб она ехала поскорее к доктору; но как только я или оставался один, или хотя и с другими, но не видал перед собою матери, тоска от приближающейся разлуки и страх остаться с дедушкой, бабушкой и тетушкой, которые не были так ласковы к нам, как мне хотелось, не любили или так мало любили нас, что мое сердце к ним не
лежало, овладевали мной, и мое воображение, развитое не по летам, вдруг представляло мне такие страшные картины, что я бросал все, чем тогда занимался: книжки, камешки, оставлял даже гулянье по
саду и прибегал к матери, как безумный,
в тоске и страхе.
Дом этот лет двенадцать был
в спорном иске и стоял пустой, а потому на каждом кирпиче, на каждом куске штукатурки, на каждом вершке двора и
сада здесь
лежала печать враждебного запустения.
Приближалась осень, и
в старом
саду было тихо, грустно, а на аллеях
лежали темные листья. Уже рано смеркалось.
За морем житье не худо,
В свете ж вот какое чудо:
Остров на море
лежит,
Град на острове стоит,
С златоглавыми церквами,
С теремами и
садами...
В свете ж вот какое чудо:
Остров на море
лежит,
Град на острове стоит
С златоглавыми церквами,
С теремами да
садами...
Причудливо распланированный
сад с его роскошною растительностью, вековыми деревьями, переплетенные ветви которых
в этом таинственном полусвете принимали фантастические формы,
лежал перед ней, возбуждая
в ее экзальтированной душе чувство какого-то боязливого благоговения.
Пришла зима. Выпал глубокий снег и покрыл дороги, поля, деревни. Усадьба стояла вся белая, на деревьях
лежали пушистые хлопья, точно
сад опять распустился белыми листьями…
В большом камине потрескивал огонь, каждый входящий со двора вносил с собою свежесть и запах мягкого снега…
На этих равнинах, перерезанных кое-где оврагами,
лежали, утопая
в садах и левадах, села, и кое-где по горизонту, давно запаханные и охваченные желтыми жнивами, рисовались высокие могилы.
Несколько минут он
лежал в постели, прислушиваясь к тихому щебетанию какой-то пташки
в саду и к странному чувству, нараставшему
в его сердце.
Я слышал шаги многих людей на палубе, но тихо
лежал в каюте и встал только когда пароход отошел от белградской пристани. Я поднялся на палубу. Восход был чудный. Я любовался удалявшимся от меня Белградом, зеленевшими
садами.
Теперь, восстанавливая все
в памяти, я думаю, что эта потребность превращать работу
в какое-то радостно-жертвенное мученичество
лежала глубоко
в маминой натуре, — там же, откуда родилось ее желание поступить
в монастырь. Когда кончались трудные периоды ведения детского
сада или хозяйничания
в имении, перед мамой все-таки постоянно вставала, — на вид как будто сама собой, совсем против волн мамы, — какая-нибудь работа, бравшая все ее силы. Папа как-то сказал...
«Эге, — думаю себе, — да это, должно, не бог, а просто фейверок, как у нас
в публичном
саду пускали», — да опять как из другой трубки бабахну, а гляжу, татары, кои тут старики остались, уже и повалились и ничком
лежат кто где упал, да только ногами дрыгают…
Растения были слабостью Раисы Павловны, и она каждый день по нескольку часов проводила
в саду или
лежала на своей веранде, откуда открывался широкий вид на весь
сад, на заводский пруд, на деревянную раму окружавших его построек и на далекие окрестности.
В небольшой и легкой плетеной беседке, сплошь обвитой побегами павоя и хмеля, на зеленой скамье, перед зеленым садовым столиком сидела Татьяна Николаевна Стрешнева и шила себе к лету холстинковое платье. Перед нею
лежали рабочий баул и недавно сорванные с клумбы две розы. По
саду начинали уже летать майские жуки да ночные бабочки, и как-то гуще и сильнее запахло к ночи со всех окружающих клумб ароматом резеды и садового жасмина.
— Черт его знает, кто это мог сделать? — продолжал, оправдываясь, Висленев. — Мне кажется, я утром видел платье
в саду… Не сестрино, а чье-то другое, зеленое платье. Портфель
лежал на столе у самого окна, и я производил дознание…
Спальня Подозерова, где он
лежал, была комната средней величины, она выходила
в сад двумя окнами,
в которые таким образом жутко стучали голые ветви.
— Рождеством я заболел, — рассказывал Улан, — отправили меня с завода
в больницу, а там конвойный солдат признал меня, и попал я
в острог как бродяга. Так до сего времени и провалялся
в тюремной больнице, да и убежал оттуда из
сада, где больные арестанты гуляют… Простое дело — подлез под забор и драла… Пролежал
в саду до потемок, да
в Будилов, там за халат эту сменку добил. Потом на завод узнать о Репке — сказали, что
в больнице
лежит. Сторож Фокыч шапчонку да штаны мне дал… Я
в больницу вчера.
А то уйду
в сад, залезу
в яму, на месте сгоревшей бани, лягу
в полынь и лопух носом вверх и
лежу, всё посвистывая.
Ночь была лунная,
в густом монастырском
саду, покрытом тенями,
лежала дремотная тишина; вдруг одна тень зашевелилась, зашуршала травою и — чёрная, покачиваясь, подошла к забору.
— Когда любимую мою женщину били,
лежал я
в саду, думал — бьют али нет ещё? Не заступился, не помог! Конечно — отец! Ну, хоть
в ноги бы ему броситься… Так и вытоптал он ребёночка из неё, — было бы ему теперь пятнадцать лет…
Деревья
садов накрыли и опутали дома тёмными сетями; город казался огромным человеком: пойманный и связанный, полуживой, полумёртвый,
лежит он, крепко прижат к земле, тесно сдвинув ноги, раскинув длинные руки, вместо головы у него — монастырь, а тонкая, высокая колокольня Николы — точно обломок копья
в его груди.
К концу уроков Хрипач послал за врачом, а сам взял шляпу и отправился
в сад, что
лежал меж гимназиею и берегом реки.
Сад был обширный и тесный. Маленькие гимназисты любили его. Они
в нем широко разбегались на переменах. Поэтому помощники классных наставников не любили этого
сада. Они боялись, что с мальчиками что-нибудь случится. А Хрипач требовал, чтобы мальчики бывали там на переменах. Это было нужно ему для красоты
в отчетах.
— Есть чему завидовать! — презрительно сказал он. — Вот у бабушки моей
в Тифлисе действительно несметные богатства. У нас там дом
в три этажа, сплошь засыпанный разными драгоценностями! Мы ели на золотых блюдах, а за одну только рукоятку дедушкиного кинжала можно получить целый миллион туманов. [Туман — золотая монета
в 10 рублей.] А сколько слуг было у бабушки…
В саду били фонтаны сладкого вина, а вокруг них
лежали груды конфет…
Мы с Юлико и Анной навестили на другой день молодую княгиню
в ее поместье. Настоящим земным раем показался нам уголок, где поселилась Бэлла. Поместье Израила и его отца
лежало в чудесной лесистой долине, между двумя высокими склонами гор, образующими ущелье. Весь
сад около дома был полон душистых и нежных азалий; кругом тянулись пастбища, где без призора паслись стада овец. Табун лучших горных лошадок гулял тут же.
Рудин ничего не сказал и подошел к раскрытому окну. Душистая мгла
лежала мягкой пеленою над
садом; дремотной свежестью дышали близкие деревья. Звезды тихо теплились. Летняя ночь и нежилась и нежила. Рудин поглядел
в темный
сад — и обернулся.
Сидя где-нибудь
в темном уголке
сада или
лежа в постели, он уже вызывал пред собой образы сказочных царевен, — они являлись
в образе Любы и других знакомых барышень, бесшумно плавали перед ним
в вечернем сумраке и смотрели
в глаза его загадочными взорами.
Художник был болтлив, как чиж, он, видимо, ни о чем не мог говорить серьезно. Старик угрюмо отошел прочь от него, а на другой день явился к жене художника, толстой синьоре, — он застал ее
в саду, где она, одетая
в широкое и прозрачное белое платье, таяла от жары,
лежа в гамаке и сердито глядя синими глазами
в синее небо.
Сумерки незаметно надвинулись на безмолвную усадьбу, и полная луна, выбравшись из-за почерневшего
сада, ярко осветила широкий двор перед моею анфиладой. Случилось так, что я
лежал лицом прямо против длинной галереи комнат,
в которых белые двери стояли уходящими рядами вроде монахинь
в «Роберте».
Стоял конец июля. Ягодный сезон был
в самом разгаре. Это особенно было заметно
в Москве, красовавшейся
в то время своими рощами и
садами. Прямо перед «очами векового Кремля»
лежали «Садовники», многие столетия смотрел на них Кремль, любуясь их зеленью; оттуда, по ветру к нему навевался сладкий запах цветов и трав; там целые слободы заселены были садоводами; к Кремлю же примыкала цветущая поляна (нынешная Полянка), с прудами, рыбными сажалками и с заливными озерами.
Ни
сада, ни театра, ни порядочного оркестра; городская и клубная библиотеки посещались только евреями-подростками, так что журналы и новые книги по месяцам
лежали неразрезанными; богатые и интеллигентные спали
в душных, тесных спальнях, на деревянных кроватях с клопами, детей держали
в отвратительно грязных помещениях, называемых детскими, а слуги, даже старые и почтенные, спали
в кухне на полу и укрывались лохмотьями.
Бабинька
лежала тогда
в своей спальне,
в нижнем этаже, окна
в сад темно-зеленой тафтой завешены.
Сияла ночь. Луной был полон
сад.
ЛежалиЛучи у наших ног
в гостиной без огней.
Рояль был весь раскрыт, и струны
в нём дрожали,
Как и сердца у нас за песнию твоей.
— Потише говорите! — остановила его княгиня. — И вообразите: вчера я
лежу больная, а у них вон
в саду хохот, разговоры!
Надя пошла наверх и увидела ту же постель, те же окна с белыми, наивными занавесками, а
в окнах тот же
сад, залитый солнцем, веселый, шумный. Она потрогала свой стол, постель, посидела, подумала. И обедала хорошо, и пила чай со вкусными, жирными сливками, но чего-то уже не хватало, чувствовалась пустота
в комнатах, и потолки были низки. Вечером она легла спать, укрылась, и почему-то было смешно
лежать в этой теплой, очень мягкой постели.
В саду было тихо, прохладно, и темные, покойные тени
лежали на земле. Слышно было, как где-то далеко, очень далеко, должно быть за городом, кричали лягушки. Чувствовался май, милый май! Дышалось глубоко, и хотелось думать, что не здесь, а где-то под небом, над деревьями, далеко за городом,
в полях и лесах развернулась теперь своя весенняя жизнь, таинственная, прекрасная, богатая и святая, недоступная пониманию слабого, грешного человека. И хотелось почему-то плакать.
Пётр вытянулся, говорил излишне и неуместно громко, входя
в комнату, где
лежал отец и, попеременно с Никитой, толстая монахиня выпевала жалобы псалтыря; Пётр вопросительно заглядывал
в лицо отца, крестился и, минуты две-три постояв, осторожно уходил, потом его коренастая фигура мелькала
в саду, на дворе, и казалось, что он чего-то ищет.
Подошла ночь, когда решено было арестовать Ольгу, Якова и всех, кто был связан с ними по делу типографии. Евсей знал, что типография помещается
в саду во флигеле, — там живёт большой рыжебородый человек Костя с женой, рябоватой и толстой, а за прислугу у них — Ольга. У Кости голова была гладко острижена, а у жены его серое лицо и блуждающие глаза; они оба показались Евсею людьми не
в своём уме и как будто долго
лежали в больнице.
Ровно восемнадцать лет тому назад,
в лютый мороз, под вечер, ключник мой, Потап, —
лежит он уже
в сырой земле, — нашел тебя
в корзине у калитки, что
в сад от реки ведет.