Неточные совпадения
Он остановил
кучера, не доезжая до аллеи, и, отворив дверцу, на ходу выскочил из
кареты и пошел в аллею, ведшую к дому.
— Пошел, пошел! — сказал он
кучеру, высунувшись в окно, и, достав из кармана трехрублевую бумажку, сунул ее оглянувшемуся
кучеру. Рука извозчика ощупала что-то у фонаря, послышался свист кнута, и
карета быстро покатилась по ровному шоссе.
Извозчик и
карета со спящим
кучером стояли у подъезда.
Кирила Петрович ходил взад и вперед по зале, громче обыкновенного насвистывая свою песню; весь дом был в движении, слуги бегали, девки суетились, в сарае
кучера закладывали
карету, на дворе толпился народ. В уборной барышни перед зеркалом дама, окруженная служанками, убирала бледную, неподвижную Марью Кириловну, голова ее томно клонилась под тяжестью бриллиантов, она слегка вздрагивала, когда неосторожная рука укалывала ее, но молчала, бессмысленно глядясь в зеркало.
Я уж говорил, что едва вы ступите со шлюпки на берег, вас окружат несколько
кучеров с своими
каретами.
Для
кучера места нет: он что есть мочи бежит рядом, держа лошадь за узду, тогда как, по этой нестерпимой жаре, европеец едва сидит в
карете.
Впрочем, это последнее обстоятельство относилось более к
кучеру и лошадям, потому что сами мы сидели в
карете.
Кареты и
кучера — не последняя достопримечательность города и тотчас бросится в глаза.
Доктор выходил из избы опять уже закутанный в шубу и с фуражкой на голове. Лицо его было почти сердитое и брезгливое, как будто он все боялся обо что-то запачкаться. Мельком окинул он глазами сени и при этом строго глянул на Алешу и Колю. Алеша махнул из дверей
кучеру, и
карета, привезшая доктора, подъехала к выходным дверям. Штабс-капитан стремительно выскочил вслед за доктором и, согнувшись, почти извиваясь пред ним, остановил его для последнего слова. Лицо бедняка было убитое, взгляд испуганный...
[«Я видел тень
кучера, которая тенью щетки чистила тень
кареты» (фр.).]
Аянов собрался было запальчиво отвечать, но в эту минуту наезжала
карета,
кучер закричал им, и спор не пошел дальше.
В доме была суета. Закладывали коляску, старомодную
карету.
Кучера оделись в синие новые кафтаны, намазали головы коровьим маслом и с утра напились пьяны. Дворовые женщины и девицы пестрели праздничными, разноцветными ситцевыми платьями, платками, косынками, ленточками. От горничных за десять шагов несло гвоздичной помадой.
Изредка он выезжал из дому по делам в дорогой старинной
карете, на паре прекрасных лошадей, со своим бывшим крепостным
кучером, имени которого никто не знал, а звали его все «Лапша».
Только раз в неделю, в воскресенье, слуги сводили старуху по беломраморной лестнице и усаживали в запряженную шестеркой старых рысаков
карету, которой правил старик
кучер, а на запятках стояли два ветхих лакея в шитых ливреях, и на левой лошади передней пары мотался верхом форейтор, из конюшенных «мальчиков», тоже лет шестидесяти.
К подъезду Малого театра, утопая железными шинами в несгребенном снегу и ныряя по ухабам, подползла облезлая допотопная театральная
карета. На козлах качался
кучер в линючем армяке и вихрастой, с вылезшей клочьями паклей шапке, с подвязанной щекой. Он чмокал, цыкал, дергал веревочными вожжами пару разномастных, никогда не чищенных «кабысдохов», из тех, о которых популярный в то время певец Паша Богатырев пел в концертах слезный романс...
Против дома Мосолова на Лубянской площади была биржа наемных
карет. Когда Мосолов продал свой дом страховому обществу «Россия», то
карету и лошадей подарил своему
кучеру, и «Лапша» встал на бирже. Прекрасная запряжка давала ему возможность хорошо зарабатывать: ездить с «Лапшой» считалось шиком.
Спустились к Театральной площади, «окружили» ее по канату. Проехали Охотный, Моховую. Поднялись в гору по Воздвиженке. У Арбата прогромыхала
карета на высоких рессорах, с гербом на дверцах. В ней сидела седая дама. На козлах, рядом с
кучером, — выездной лакей с баками, в цилиндре с позументом и в ливрее с большими светлыми пуговицами. А сзади
кареты, на запятках, стояли два бритых лакея в длинных ливреях, тоже в цилиндрах и с галунами.
Лучше же всех считался Агапов в Газетном переулке, рядом с церковью Успения. Ни раньше, ни после такого не было. Около дома его в дни больших балов не проехать по переулку:
кареты в два ряда, два конных жандарма порядок блюдут и
кучеров вызывают.
Бранится
кучер с
кареты, злобно глядит и стряхивает с рукава снег прохожий, перебегавший дорогу и налетевший плечом на морду лошаденки. Иона ерзает на козлах, как на иголках, тыкает в стороны локтями и водит глазами, как угорелый, словно не понимает, где он и зачем он здесь.
Переезд наш из Кенигсберга в Берлин был труднее всего путешествия. У нас взялось откуда-то поверье, что прусские почты хорошо устроены, — это все вздор. Почтовая езда хороша только во Франции, в Швейцарии да в Англии. В Англии почтовые
кареты до того хорошо устроены, лошади так изящны и
кучера так ловки, что можно ездить из удовольствия. Самые длинные станции
карета несется во весь опор; горы, съезды — все равно.
Губернатор Рыхлевский ехал из собрания; в то время как его
карета двинулась, какой-то
кучер с небольшими санками, зазевавшись, попал между постромок двух коренных и двух передних лошадей. Из этого вышла минутная конфузия, не помешавшая Рыхлевскому преспокойно приехать домой. На другой день губернатор спросил полицмейстера, знает ли он, чей
кучер въехал ему в постромки и что его следует постращать.
Почтенный старец этот постоянно был сердит или выпивши, или выпивши и сердит вместе. Должность свою он исполнял с какой-то высшей точки зрения и придавал ей торжественную важность; он умел с особенным шумом и треском отбросить ступеньки
кареты и хлопал дверцами сильнее ружейного выстрела. Сумрачно и навытяжке стоял на запятках и всякий раз, когда его потряхивало на рытвине, он густым и недовольным голосом кричал
кучеру: «Легче!», несмотря на то что рытвина уже была на пять шагов сзади.
Впереди нас, на одинаковом расстоянии, мерно покачивался высокий запыленный кузов
кареты с важами, из-за которого виднелся изредка кнут, которым помахивал
кучер, его шляпа и фуражка Якова.
Рогожин подхватил ее почти на руки и чуть не поднес к
карете. Затем, в один миг, вынул из портмоне сторублевую и протянул ее к
кучеру.
И сам прыгнул в
карету за Настасьей Филипповной и затворил дверцы.
Кучер не сомневался ни одной минуты и ударил по лошадям. Келлер сваливал потом на нечаянность: «Еще одна секунда, и я бы нашелся, я бы не допустил!» — объяснял он, рассказывая приключение. Он было схватил с Бурдовским другой экипаж, тут же случившийся, и бросился было в погоню, но раздумал, уже дорогой, что «во всяком случае поздно! Силой не воротишь».
Немало гостей съехалось, и все шло обычной чередой: пели девушки свадебные песни, величали жениха с невестою, величали родителей, сваха плясала, дружка балагурил, молодежь веселилась, а рядом в особой комнате почетные гости сидели, пуншевали, в трынку [Трынка — карточная игра, в старину была из «подкаретных» (
кучера под
каретами игрывали), но впоследствии очень полюбилась купечеству, особенно московскому.
Не привыкшие к подобным переправам, добрые наши кони храпели и фыркали; привязать их к
карете или перекладинам, которыми с двух сторон загораживали завозню, было невозможно, и каждую пару держали за поводья наши
кучера и люди: с нами остались только Евсеич да Параша.
Пружина безмятежного приюта действовала: Зина уезжала к мужу. Она энергически протестовала против своей высылки, еще энергичнее протестовала против этого мать ее, но всех энергичнее был Егор Николаевич. Объявив свою непреклонную волю, он ушел в кабинет, многозначительно хлопнул дверью, велел
кучерам запрягать
карету, а горничной девушке Зины укладывать ее вещи. Бахарев отдал эти распоряжения таким тоном, что Ольга Сергеевна только проговорила...
— У
кучера возжа хлоп, перелетела… лошади на дыбы и понеслись. Она распахнула дверцы и кричит: «спасите! спасите!», а
карета рррр-рррр из стороны в сторону. Она все кричит своим голоском: «спасите!», а народ разиня рот стоит. Понимаешь?
—
Кучер говорил, что ему приказано
карету заложить в театр-с!
Переночевав, кому и как бог привел, путники мои, едва только появилось солнце, отправились в обратный путь. День опять был ясный и теплый. Верстах в двадцати от города доктор, увидав из окна
кареты стоявшую на горе и весьма недалеко от большой дороги помещичью усадьбу, попросил
кучера, чтобы тот остановился, и затем, выскочив из
кареты, подбежал к бричке Егора Егорыча...
Марью Валерьяновну усадили в
карету, графиня села рядом и лакей, вскочив на запятки, крикнул
кучеру...
— Стой! — крикнул
кучеру Алексей Андреевич, отворив дверцу
кареты.
Было часов шесть вечера. По главной улице уездного городка шибко ехала на четверке почтовых лошадей небольшая, но красивая дорожная
карета. Рядом с
кучером, на широких козлах, помещался благообразный лакей в военной форме. Он, как только еще въехали в город, обернулся и спросил ямщика...
Когда они сели в
карету, он велел
кучеру ехать не на Литейную, где жил генерал, а к себе на квартиру.
В
карету запряжена была четверня старых вороных лошадей, управляемых здоровенным
кучером и огромным форейтором, — и все это, в самом деле, тронулось шагом.
Антон, с замечательной для его лет силой, захлопнул дверцы и сурово закричал: «Пошел,
кучер!»
Карета тронулась.
Граф Стоцкий вышел, спустился с лестницы, сел в
карету и крикнул
кучеру...
Она подала Николаю Герасимовичу Савину — то был он — дрожащую руку, и он подвел ее к стоявшей у ворот
карете, отпер дверцу, подсадил ее в экипаж, впрыгнул в него сам и крикнул
кучеру...
Князь положил свою жену в
карету, сел рядом и велел
кучеру ехать домой.
Вскочив в свою
карету, он приказал
кучеру следовать на расстоянии за ехавшим экипажем.
В продолжение дороги
кучеру послышался в экипаже шум, и он хотел было остановиться, думая, не господа ли его зовут; но вскоре все смолкло. У подъезда Калинович вышел в свой кабинет. Полину человек вынул из
кареты почти без чувств и провел на ее половину. Лицо ее опять было наглухо закрыто капюшоном.
Карета между тем повернула направо в переулок и поехала было шагом, так как колеи и рытвины пошли неимоверные; но вице-губернатор сердито крикнул: «Пошел!», — и
кучер понесся так, что одно только сотенное достоинство лежачих рессор могло выдерживать толчки, которые затем последовали.
На площади Большого театра вытянулся целый ряд собственных экипажей и длинная лента извозчиков.
Кучера и возницы топтались около
карет и саней, хлопали рукавицами и перекидывались между собою замечаниями об адской погоде.
Дверцы
кареты отворились, и Маргарита Максимилиановна быстро юркнула во внутрь и очутилась возле Николая Герасимовича.
Кучер, не дожидаясь приказания, ударил по лошадям. Они помчались.
Глафира, однако, не имела времени останавливаться над разрешением этого курьезного вопроса и, сев в
карету, была поражена новым странным явлением: бородач очутился у ее дверец, захлопнул их и, взвившись змеем, уже красовался на козлах рядом с
кучером и притом в вязаном, полосатом британском колпачке на голове.
Между тем
кучер с лакеем и горничной принесли корзинки из
кареты и приготовили обед на траве под старыми липами.
Медленно удаляясь, покачивалась старинная золотая
карета, с ладьеобразным низом и высоким сиденьем для
кучера, — но такая огромная, что сидящие в ней взрослые казались детьми.
Извозчики и
кучер зашевелились, зачмокали и задергали вожжами. Замерзшая
карета завизжала по снегу.
Панталеоне видимо бодрился, по-вчерашнему; но когда он сел в
карету с Саниным, когда
кучер защелкал бичом и лошади с места пустились вскачь, — с бывшим певцом и приятелем падуйских драгунов произошла внезапная перемена. Он смутился, даже струхнул. В нем словно что-то обрушилось, как плохо выведенная стенка.