Неточные совпадения
Он понял, что чувства эти действительно как бы составляли настоящую и уже давнишнюю, может быть, тайну ее, может быть, еще с самого отрочества, еще в семье, подле несчастного
отца и сумасшедшей от горя мачехи, среди голодных детей, безобразных
криков и попреков.
— Батюшки, да ведь это наша Афросиньюшка! — послышался где-то недалеко плачевный женский
крик. — Батюшки, спасите!
Отцы родные, вытащите!
Но бедный мальчик уже не помнит себя. С
криком пробивается он сквозь толпу к савраске, обхватывает ее мертвую, окровавленную морду и целует ее, целует ее в глаза, в губы… Потом вдруг вскакивает и в исступлении бросается с своими кулачонками на Миколку. В этот миг
отец, уже долго гонявшийся за ним, схватывает его, наконец, и выносит из толпы.
Бывало и то, что
отец сидит в послеобеденный час под деревом в саду и курит трубку, а мать вяжет какую-нибудь фуфайку или вышивает по канве; вдруг с улицы раздается шум,
крики, и целая толпа людей врывается в дом.
И вот вечером, тотчас после того, как почтальон принес письма, окно в кабинете Варавки-отца с треском распахнулось, и раздался сердитый
крик...
—
Отец мой лоцманом был на Волге! — крикнула она, и резкий
крик этот, должно быть, смутил ее, — она закрыла глаза и стала говорить быстро, невнятно.
— В эту минуту раздались пьяные
крики гостей и голос
отца Герасима.
Тогда
крики умолкли, и Лонгрен пошел домой. Ассоль, проснувшись, увидела, что
отец сидит пред угасающей лампой в глубокой задумчивости. Услышав голос девочки, звавшей его, он подошел к ней, крепко поцеловал и прикрыл сбившимся одеялом.
Получив желаемое, я ушел к себе, и только сел за стол писать, как вдруг слышу голос
отца Аввакума, который, чистейшим русским языком, кричит: «Нет ли здесь воды, нет ли здесь воды?» Сначала я не обратил внимания на этот
крик, но, вспомнив, что, кроме меня и натуралиста, в городе русских никого не было, я стал вслушиваться внимательнее.
Видевшие и слышавшие подсудимого в этот месяц почувствовали наконец, что тут уже могут быть не одни
крики и угрозы
отцу, но что при таком исступлении угрозы, пожалуй, перейдут и в дело.
Они плакали в объятиях друг друга, как вдруг их осветили факелы гонителей,
крики ужаса, негодования, проклятия
отца!
После чаю все пошли в детскую.
Отец и девочки сели за стол и занялись работой, которая была прервана приездом мальчиков. Они делали из разноцветной бумаги цветы и бахрому для елки. Это была увлекательная и шумная работа. Каждый вновь сделанный цветок девочки встречали восторженными
криками, даже
криками ужаса, точно этот цветок падал с неба; папаша тоже восхищался и изредка бросал ножницы на пол, сердясь на них за то, что они тупы. Мамаша вбегала в детскую с очень озабоченным лицом и спрашивала...
Когда Надежда Васильевна проходила по столовой, до нее донеслись чьи-то отчаянные
крики: она не узнала голоса
отца и бегом бросилась к кабинету.
Вот и передняя, потом большая комната с какими-то столами посредине, а вот и сама Надя, вся в черном, бледная, со строгим взглядом… Она узнала
отца и с радостным
криком повисла у него на шее. Наступила долгая пауза, мучительно счастливая для всех действующих лиц, Нагибин потихоньку плакал в холодных сенях, творя про себя молитву и торопливо вытирая бумажным платком катившиеся по лицу слезы.
— Мой час не пришел, — сказал Егор Сергеич, когда мольбы усилились до того, что Николай Александрыч стал опасаться, не услыхали бы
криков, воплей и стонов в деревне, не узнал бы о шумном сходбище
отец Прохор. Стал он унимать не в меру раскричавшихся праведных...
С этими словами она выбежала из девичьей и нажаловалась матушке. Произошел целый погром. Матушка требовала, чтоб Аннушку немедленно услали в Уголок, и даже грозилась отправить туда же самих тетенек-сестриц. Но благодаря вмешательству
отца дело кончилось
криком и угрозами. Он тоже не похвалил Аннушку, но ограничился тем, что поставил ее в столовой во время обеда на колени. Сверх того, целый месяц ее «за наказание» не пускали в девичью и носили пищу наверх.
Отец гораздо мягче стал,
крику его больше не слышно; даже ласкал то и дело Машу.
Наконец раздался
крик: «Едут, едут!» Бабушку поспешно перевели под руки в гостиную, потому что она уже плохо ходила,
отец, мать и тетка также отправились туда, а мы с сестрицей и даже с братцем, разумеется, с дядькой, нянькой, кормилицей и со всею девичьей, заняли окна в тетушкиной и бабушкиной горницах, чтоб видеть, как подъедут гости и как станут вылезать из повозок.
Отец с досадой отвечал: «Совестно было сказать, что ты не хочешь быть их барыней и не хочешь их видеть; в чем же они перед тобой виноваты?..» Странно также и неприятно мне показалось, что в то время, когда
отца вводили во владение и когда крестьяне поздравляли его шумными
криками: «Здравствуй на многие лета,
отец наш Алексей Степаныч!» — бабушка и тетушка, смотревшие в растворенное окно, обнялись, заплакали навзрыд и заголосили.
Милая моя сестрица была так смела, что я с удивлением смотрел на нее: когда я входил в комнату, она побежала мне навстречу с радостными
криками: «Маменька приехала, тятенька приехал!» — а потом с такими же восклицаниями перебегала от матери к дедушке, к
отцу, к бабушке и к другим; даже вскарабкалась на колени к дедушке.
Отец напрасно уверял, что ничего такого не было и не бывает, что никто не бранился, но что веселого
крику и шуму было много…
— А дальше дома были обмороки, стенания,
крики «опозорила», «осрамила», «обесчестила» и тому подобное. Даже
отец закричал и даже…
Раз, когда днем Катря опять ходила с заплаканными глазами, Петр Елисеич, уложив Нюрочку спать, позвал Домнушку к себе в кабинет. Нюрочка слышала только, как плотно захлопнулась дверь отцовского кабинета, а потом послышался в нем настоящий
крик, — кричал
отец и кричала Домнушка. Потом
отец уговаривал в чем-то Домнушку, а она все-таки кричала и голосила, как настоящая баба.
Охотник вступает в болото, и, по мере того как он нечаянно приближается к какому-нибудь гнезду или притаившимся в траве детям,
отец и мать с жалобным
криком бросаются к нему ближе и ближе, вертятся над головой, как будто падают на него, и едва не задевают за дуло ружья…
Но старик не дошел до порога. Дверь быстро отворилась, и в комнату вбежала Наташа, бледная, с сверкающими глазами, как будто в горячке. Платье ее было измято и смочено дождем. Платочек, которым она накрыла голову, сбился у ней на затылок, и на разбившихся густых прядях ее волос сверкали крупные капли дождя. Она вбежала, увидала
отца и с
криком бросилась перед ним на колена, простирая к нему руки.
Луше делалось просто страшно, когда она оставалась одна с
отцом; его постоянный
крик и смех болезненно раздражали ее напряженные нервы, и она по целым часам, против воли, прислушивалась к бессвязной болтовне
отца, которая вертелась главным образом около текущих событий.
А вслед еще долго слышались подгонные
крики: «Ну, ну! Валяй, валяй, ребята! Прощайте, наш
отец с матерью!.. Прощай, Драдедашка!»
«И пойдут они до такой степени обманутые, что будут верить, что резня, убийство людей есть обязанность, и будут просить бога, чтобы он благословил их кровожадные желания. И пойдут, топча поля, которые сами они засевали, сжигая города, которые они сами строили, пойдут с
криками восторга, с радостью, с праздничной музыкой. А сыновья будут воздвигать памятники тем, которые лучше всех других убивали их
отцов.
Визгливо кричала мать, грозился
отец, и их
крики еще раздавались на лестнице, когда он со своей корзинкой выходил из парадного.
На бегу люди догадывались о причине набата: одни говорили, что ограблена церковь, кто-то крикнул, что
отец Виталий помер в одночасье, а старик Чапаков, отставной унтер, рассказывал, что Наполеонов внук снова собрал дванадесять язык, перешёл границы и Петербург окружает. Было страшно слушать эти
крики людей, невидимых в густом месиве снега, и все слова звучали правдоподобно.
Наконец подали жаркое; в ту самую минуту, как все встали и
отец дьякон затянул «о блаженном успении», — в коридоре поднялась возня, послышались
крики, которые совсем уничтожили эффект заупокойного возгласа.
— Зарезали, батюшки, зарезали! — снова отдаются в ушах графа Свенторжецкого
крики в доме его
отца.
Но слова горца, очевидно, истощили последнее терпение
отца. Он сорвал со стены нагайку и взмахнул ею. Раздался пронзительный
крик. Вслед за этим, прежде чем кто-либо успел опомниться, в руках Абрека что-то блеснуло. Он бросился на
отца с поднятым кинжалом, но в ту же минуту сильные руки Брагима схватили его сзади.
Между мною и княгиней-бабушкой словно рухнула стена, воздвигнутая ее не совсем любезной встречей; за одно это сравнение я готова была уже полюбить ее и, не отдавая себе отчета в моем поступке, я испустила мой любимый
крик «айда» и, прежде чем она успела опомниться, повисла у нее на шее. Вероятно, я совершила что-то очень неблагопристойное по отношению матери моего
отца, потому что вслед за моим диким «айда» раздался пронзительный и визгливый голос бабушки...
Яша сразу обессилел: он совсем забыл про существование Наташки и сынишки Пети. Куда он с ними денется, ежели родитель выгонит на улицу?.. Пока большие бабы судили да рядили, Наташка не принимала в этом никакого участия. Она пестовала своего братишку смирненько где-нибудь в уголке, как и следует сироте, и все ждала, когда вернется
отец. Когда в передней избе поднялся
крик, у ней тряслись руки и ноги.
Он хотел было сначала наказать легко, но, не слыша обычных «ваше благородие,
отец родной, помилуйте, заставьте за себя вечно бога молить» и проч., рассвирепел и дал розог пятьдесят лишних, желая добиться и
крику и просьб, — и добился.
В хлопотах да в радости из ума вон…» — «Ты с радости не догадалась! да разве я тебя не знаю? да как ты осмелилась сделать это супротив брата, супротив меня? как осмелилась осрамить
отца на старости?» Может быть, дело бы тем и кончилось, то есть
криком, бранью и угрозами, или каким-нибудь тычком, но Александра Степановна не могла перенесть, что ей достается за Софью Николавну, понадеялась, что гроза пройдет благополучно, забыла, что всякое возраженье — новая беда, не вытерпела и промолвила: «Понапрасну терплю за нее».
Во хмелю эта злоба выбивалась наружу, и он срывал ее на беззащитных окружающих — детях и жене. Ругань
отца Иллариона, плачь Марьи Петровны,
крики и рев детей почти с утра до вечера оглашали дом.
Она провожает
отца до плетня, она стоит перед ним так просто, задумчиво; надежд мало его спасти, — и когда старик уходит, вместо слов, назначенных в роли, у нее вырвался неопределенный
крик —
крик слабого, беззащитного существа, на которое обрушилось тяжкое, незаслуженное горе.
Вспыхнувши гневом, коню отвечал Ахиллес быстроногий:
«Что ты, о конь мой, пророчишь мне смерть? Не твоя то забота!
Знаю я сам хорошо, что судьбой суждено мне погибнуть
Здесь, далеко от
отца и от матери. Но не сойду я
С боя, доколе троян не насыщу кровавою бранью!»
Молвил, — и с
криком вперед устремил он коней звуконогих.
«Вдруг как электрический ток пробежал по всему существу Наташи. Что-то страшно больно ударило ее в сердце. Но вслед за болью она почувствовала мгновенно освобождение от запрета жизни, лежавшего на ней. Увидав
отца и услышав из-за двери страшный, грубый
крик матери, она мгновенно забыла себя и свое горе».
— Ну, дитятко милое, говори мне, твоему
отцу духовному, какие грехи за собой помнишь? — звучит над ее склоненной головкой добрый, мягкий задушевный голос. Робко поднимает глаза на говорившего девочка и едва сдерживает радостный
крик, готовый вырваться из груди.
С содроганием ужаса припомнилось Вассе, что ее
отец вечно пьяный, отовсюду выгнанный бывший дворник, его побои,
крики, жестокие выходки с ними, детьми…
Сквозь пальцы закапала кровь, но это еще сильнее рассердило пьяного
отца, и он, сбив шапку, принялся таскать Архипа за волосы, сбил его с сиденья и топтал ногами все время, пока испуганная
криком и возней лошадь не ударилась запрягом в ворота брагинского дома.
Увидав однажды, как они кулаками тузят друг друга, я, невзирая на свою обычную сдержанность, разразился болезненным
криком, дошедшим до слуха
отца, который, бросив гостей и карты, прибежал узнать, что случилось.
С
криком восторга Татьяна Петровна бросилась в объятия своего рыдающего
отца. Гладких вышел.
Негодующие
крики Ивана Прокофьева слышны ему до сих пор. И внешность
отца осталась в его сердце, какою она была в ту минуту: широкое серое пальто, черный галстук, под самый подбородок, пуховая смятая шляпа, огромный рост, возбужденное неправильное лицо, выпуклый лоб с пробором низких волос, нос луковкой, огромные глаза, борода полуседая двумя мочалками.
Отец брал меня с собою, и мы, в сопровождении толпы всякого народа, обметывали тенетами лежащего на логове зайца почти со всех сторон; с противоположного края с
криком и воплями бросалась вся толпа, испуганный заяц вскакивал и попадал в расставленные тенета, Я тоже бегал, шумел, кричал и горячился, разумеется, больше всех.
Колокольчик звенел всё громче и громче… вот близко, топот,
крик ямщика, шум колес… кибитка въехала в ворота… вся дворня столпилась… это он… в военном мундире… выскочил, — и кинулся на шею матери…
отец стоял поодаль и плакал… это был их единственный сын!
Но через час наверху раздался
крик, шум, смех, лай Фальстафа, что-то опрокинулось и разбилось, несколько книг полетело на пол, обруч загудел и запрыгал по всем комнатам, — одним словом, я узнала, что Катя помирилась с
отцом, и сердце мое задрожало от радости.