Неточные совпадения
Она выработала певучую речь, размашистые, но мягкие и уверенные жесты, — ту свободу движений, которая в купеческом круге именуется вальяжностью. Каждым оборотом
тела она ловко и гордо подчеркивала покоряющую силу его
красоты. Клим видел, что мать любуется Алиной с грустью в глазах.
Кивнув головой, Самгин осторожно прошел в комнату, отвратительно пустую, вся мебель сдвинута в один угол. Он сел на пыльный диван, погладил ладонями лицо, руки дрожали, а пред глазами как бы стояло в воздухе обнаженное
тело женщины, гордой своей
красотой. Трудно было представить, что она умерла.
Солнце и простенькое, из деревенского полотна платье вызывающе подчеркивали бесстыдную
красоту мастерски отлитого
тела Алины.
Тут влюбится человек в какую-нибудь
красоту, в
тело женское, или даже только в часть одну
тела женского (это сладострастник может понять), то и отдаст за нее собственных детей, продаст отца и мать, Россию и отечество; будучи честен, пойдет и украдет; будучи кроток — зарежет, будучи верен — изменит.
— Нет, Семен Семеныч, я не хочу в монастырь; я хочу жизни, света и радости. Я без людей никуда, ни шагу; я поклоняюсь
красоте, люблю ее, — он нежно взглянул на портрет, —
телом и душой и, признаюсь… — он комически вздохнул, — больше
телом…
Потом опять бросался к Вере, отыскивая там луча чистоты, правды, незараженных понятий, незлоупотребленного чувства,
красоты души и
тела, нераздельно-истинной
красоты!
И мужья, преклоняя колена перед этой новой для них
красотой, мужественнее несли кару. Обожженные, изможденные трудом и горем, они хранили величие духа и сияли, среди испытания, нетленной
красотой, как великие статуи, пролежавшие тысячелетия в земле, выходили с язвами времени на
теле, но сияющие вечной
красотой великого мастера.
Я скажу ее всем, когда мое царство будет над всеми людьми, когда все люди будут прекрасны
телом и чисты сердцем, тогда я открою им всю мою
красоту.
«Поэтому, если ты хочешь одним словом выразить, что такое я, это слово — равноправность, Без него наслаждение
телом, восхищение
красотою скучны, мрачны, гадки; без него нет чистоты сердца, есть только обман чистотою
тела. Из него, из равенства, и свобода во мне, без которой нет меня.
Итак, материя есть не субстанция
тела, как думают материалисты, а только его качество, сила, делающая
тела плотью, облекающая кожаной ризой их славу и
красоту.
При этом не понимают, что аскетическая борьба с чувственностью в христианстве проистекает именно из любви к ноуменальной, софийной чувственности, или
красоте духовной, и вражда с
телом мотивируется здесь высшею любовью к
телу, что яснее всего выражается в почитании св. мощей, как духоносного, просветленного
тела.
И особенно странно, что такое смешение нередко совершается именно по поводу христианского аскетизма, который якобы презирает
красоту и
тело, подобно буддийскому.
Однако телесные страдания не исказят богосозданного
Тела, которое праведники будут видеть в
красоте его умопостигаемой идеи.
Чувство стыда своего
тела, некоторого своего безобразия, которое только сильнее подчеркивается случайными проблесками
красоты, «миловидностью» «хорошеньких», есть одно из самых глубоких и подлинных мистических самоощущений.
И эта вечная
красота не представится его воображению в конкретном виде лица, рук или какой-либо части
тела, ни в виде какой-нибудь беседы или знания.
Оно глубоко правдиво, ибо все люди, действительно, находятся по отношению к своему
телу в положении «Золушки» или «Гадкого утенка», все они в большей или меньшей мере тоскуют по своим эдемским
телам, облеченным
красотой и софийной славой.
Врач Эриксимах говорит об Эросе: «На основании медицины, нашего искусства, думается мне, можно видеть, что Эрос имеет власть не только над душами людей, силою
красоты, но силою многого другого и над прочим, как над
телами всех животных, так и над произрастающим из земли, словом сказать, над всем существующим (εν πασι τοις ού'σι), что бог этот велик и дивен и имеет влияние над всем (επί παν τείνει) в делах, как божеских, так и человеческих» (186 а) [Ср.
И притом чувствуется с несомненностью, что эти прекрасные
тела и должны быть обнажены, ибо всякая одежда явилась бы умалением их
красоты, неуважением к ней.
Не огни горят горючие, не котлы кипят кипучие, горит-кипит победное сердце молодой вдовы… От взоров палючих, от сладкого голоса, ото всей
красоты молодецкой распалились у ней ум и сердце, ясные очи, белое
тело и горячая кровь… Досыта бы на милого наглядеться, досыта бы на желанного насмотреться!.. Обнять бы его белыми руками, прижать бы его к горячему сердцу, растопить бы алые уста жарким поцелуем!..
Мы можем без всякого специального чувства любоваться одетою красавицею; но к живому нагому женскому
телу, не уступай оно в
красоте самой Венеры Милосской, мы нашим воспитанием лишены способности относиться чисто.
Форма одежды визитная, она же — бальная: темно-зеленоватый, длинный, ниже колен, сюртук, брюки навыпуск, с туго натянутыми штрипками, на плечах — золотые эполеты… какая
красота. Но при такой форме необходимо, по уставу, надевать сверху летнее серое пальто, а жара стоит неописуемая, все
тело и лицо — в поту. Суконная, еще не размякшая, не разносившаяся материя давит на жестких углах, трет ворсом шею и жмет при каждом движении. Но зато какой внушительный, победоносный воинский вид!
Нет, не пластической
красоты надо искать в северных красавицах: они — не статуи; им не дались античные позы, в которых увековечилась
красота греческих женщин, да не из чего и строить этих поз: нет тех безукоризненно правильных контуров
тела…
— Вы растолковали мне, — говорил Александр, — теорию любви, обманов, измен, охлаждений… зачем? я знал все это прежде, нежели начал любить; а любя, я уж анализировал любовь, как ученик анатомирует
тело под руководством профессора и вместо
красоты форм видит только мускулы, нервы…
Красота момента опьяняет его. На секунду ему кажется, что это музыка обдает его волнами такого жгучего, ослепительного света и что медные, ликующие крики падают сверху, с неба, из солнца. Как и давеча, при встрече, — сладкий, дрожащий холод бежит по его
телу и делает кожу жесткой и приподымает и шевелит волосы на голове.
— Ну, уж, чай, где ничего! Состарелась я, голубчик, вот только духом еще бодра, а
тело… А впрочем, и то сказать! Об
красоте ли в моем положении думать (она вздохнула)! Живу здесь в углу, никого не вижу. Прежде хоть Нонночка была, для нее одевалась, а теперь и одеваться не для кого.
Матери казалось, что Людмила сегодня иная, проще и ближе ей. В гибких колебаниях ее стройного
тела было много
красоты и силы, несколько смягчавшей строгое и бледное лицо. За ночь увеличились круги под ее глазами. И чувствовалось в ней напряженное усилие, туго натянутая струна в душе.
Боярин Дружина Андреевич,
телом дородный, нрава крутого, несмотря на свои преклонные лета, недавно женился на первой московской красавице. Все дивились, когда вышла за него двадцатилетняя Елена Дмитриевна, дочь окольничего Плещеева-Очина, убитого под Казанью. Не такого жениха прочили ей московские свахи. Но Елена была на выданье, без отца и матери; а
красота девушки, при нечестивых нравах новых царских любимцев, бывала ей чаще на беду, чем на радость.
Что было бы, если бы счастие, нужное каждому человеку, давалось бы местом, временем, состоянием, здоровьем, силою
тела? Что было бы, если бы счастие было или в одной Америке, или в одном Иерусалиме, или во времена Соломона, или в царских чертогах, или в богатстве, или в чинах, или в пустынях, или в науках, или в здоровье, или в
красоте?
Вижу, вся женщина в расстройстве и в исступлении ума: я ее взял за руки и держу, а сам вглядываюсь и дивлюсь, как страшно она переменилась и где вся ее
красота делась?
тела даже на ней как нет, а только одни глаза среди темного лица как в ночи у волка горят и еще будто против прежнего вдвое больше стали, да недро разнесло, потому что тягость ее тогда к концу приходила, а личико в кулачок сжало, и по щекам черные космы трепятся.
В то первое время замечательная, оригинальная
красота этой женщины хотя и производила на него свое невольно обаятельное впечатление, но эта
красота, это богатство и роскошь
тела говорили одной только чувственности — ощущение, которое, при мысли о любви к Татьяне, Хвалынцев гнал от себя и безусловно осуждал его, хотя это ощущение все-таки, помимо его собственной воли, как тать закрадывалось в душу и смущало его порою.
— Да и краля, братцы, писаная, ведь уродится же такая из простых крестьян… Подлинно барский кусочек… За
красоту ей да за
тело и честь.
Не перед «святыней
красоты», говоря словами Пушкина, остановился бы всякий, кто бы встретился с нею, но перед обаянием мощного, не то русского, не то цыганского, цветущего женского
тела… и не невольно остановился бы он!
Канаки в этой толпе, как видно, менее заботились о полноте и
красоте своих костюмов, но зато каначки положительно были интересны в своих легких, преимущественно ярких, тканях, надетых прямо на
тело.
Своей демонической
красотой Станислава Лысенко, принявшая в Варшаве свою девичью фамилию Свянторжецкой, произвела роковое впечатление на одинокого еврея, уже пожилого годами, но не
телом и духом, так как вся его предыдущая жизнь была сплошным воздержанием от страстей.
— Итак, вы женаты, — сказала она. — Но не беспокойтесь, я киснуть не буду, я сумею вырвать вас из своего сердца. Досадно только и горько, что вы такая же дрянь, как все, что вам в женщине нужны не ум, не интеллект, а
тело,
красота, молодость… Молодость! — проговорила она в нос, как будто передразнивая кого-то, и засмеялась. — Молодость! Вам нужна чистота, Reinheit! [Чистота, невинность (нем.).] Reinheit! — захохотала она, откидываясь на спинку кресла. — Reinheit!
— Зачем? — страстно заговорила Людмила. — Люблю
красоту. Язычница я, грешница. Мне бы в древних Афинах родиться. Люблю цветы, духи, яркие одежды, голое
тело. Говорят, есть душа, не знаю, не видела. Да и на что она мне? Пусть умру совсем, как русалка, как тучка под солнцем растаю. Я
тело люблю, сильное, ловкое, голое, которое может наслаждаться.
— И страдать, и это хорошо, — страстно шептала Людмила. — Сладко и когда больно, — только бы
тело чувствовать, только бы видеть наготу и
красоту телесную.
Хотя Варвара шаталась от опьянения и лицо ее во всяком свежем человеке возбудило бы отвращение своим дрябло-похотливым выражением, но
тело у нее было прекрасное, как
тело у нежной нимфы, с приставленною к нему, силою каких-то презренных чар, головою увядающей блудницы. И это восхитительное
тело для этих двух пьяных и грязных людишек являлось только источником низкого соблазна. Так это и часто бывает, — и воистину в нашем веке надлежит
красоте быть попранной и поруганной.
«И почему это дядя говорит, что она вся „земля“? — мелькает в его уме. — Ужели я могу так в ней ошибаться… Нет, она ангел… Она добра, нежна… Она не от мира сего… Его, дядю, обманывает эта русская
красота, это белое, как кипень,
тело… Однако, он говорит, что Поля лучше… а они так похожи…»
— Конечно, но кто же меня полюбит… такую. Оно, может статься, пожалуй, и полюбят, на часок, на другой, за
красоту, за статность, за
тело мое. Об этом я и раздумалась… И стало мне противно это мое
тело. Стала изводить я его постом и молитвою и всем, чем могла. Вот и дошла. Какова? Красива стала?
Он видел не ее мраморную
красоту, составлявшую одно целое с ее платьем, он видел и чувствовал всю прелесть ее
тела, которое было закрыто только одеждой.
Человек неотрывно связан с жизнью, душа его неотрывно связана с
телом. И весь целиком человек должен быть прекрасен и светел.
Тело, как душа, тоже должно быть «добродетельно». И душевные, и телесные достоинства для древнего эллина одинаково были добродетелями.
Красота, сила и ловкость телесная, это тоже были добродетели. Пенелопа в Одиссее говорит...
В любви к женщине и в мирном покое домашнего очага, в
красоте мужского и женского
тела, в состязаниях в силе и ловкости, в веселом пире и танце — везде эллин чувствовал присутствие и благословение божества.
Беременность женщины «особенно заметна» для Толстого не по обезображенному
телу, не по огромному, оскорбительно-уродливому животу, а по глазам, приобретающим какую-то совсем новую
красоту, важную и торжественную.
Но
красота и эта хрупкость тонкого и гибкого
тела ее возбуждали в нем страх изломать, изувечить ее, а спокойный, ласковый голос и ясный, но как бы подстерегающий взгляд охлаждал его порывы: ему казалось, что она смотрит прямо в душу и понимает все думы…
Глеб Алексеевич был, действительно, болен не только
телом, но и душой. Он прозрел. После недолгого увлечения
красотой своей жены, когда страсть пресытилась и миновала, нравственный облик женщины, с которой он связал себя на всю жизнь, вдруг восстал перед ним во всей его неприкрытой иллюзиями любви наготе. Искренняя, непочатая натура невесты явилась перед ним испорченностью до мозга костей жены. Весь строй его жизни сразу перевернула эта женщина, и жизнь эта стала для него невыносимой.
Еще несколько десятков сажен, и все четверо — Изумруд, белый жеребчик, англичанин и мальчик-поддужный, припавший, стоя на коротких стременах, к лошадиной гриве, — счастливо слаживаются в одно плотное, быстро несущееся
тело, одухотворенное одной волей, одной
красотой мощных движений, одним ритмом, звучащим, как музыка.
Бабушка вспомнила, что девушка, которая изображалась рядом с ее дочерью на одном полотне, далеко уступала княжне по
красоте лица и по формам
тела.
Сквозь прозрачную материю розово светилась ее кожа и видны были все чистые линии и возвышения ее стройного
тела, которое до сих пор, несмотря на тридцатилетний возраст царицы, не утеряло своей гибкости,
красоты и свежести.
— До тех пор, пока люди будут любить друг друга, пока
красота души и
тела будет самой лучшей и самой сладкой мечтой в мире, до тех пор, клянусь тебе, Суламифь, имя твое во многие века будет произноситься с умилением и благодарностью.