Неточные совпадения
На разъездах, переправах и в других тому подобных местах люди Вячеслава Илларионыча не шумят и не кричат; напротив, раздвигая народ или вызывая карету, говорят приятным горловым баритоном: «Позвольте, позвольте, дайте генералу Хвалынскому пройти», или: «Генерала Хвалынского экипаж…» Экипаж, правда, у Хвалынского формы довольно старинной; на лакеях ливрея довольно потертая (о том, что она серая с
красными выпушками, кажется, едва ли нужно упомянуть); лошади тоже довольно пожили и послужили на своем веку, но на щегольство Вячеслав Илларионыч притязаний не имеет и не считает даже званию своему приличным пускать
пыль в глаза.
Ветер встряхивал хоругви, шевелил волосы на головах людей, ветер гнал белые облака, на людей падали тени, как бы стирая
пыль и пот с
красных лысин.
И, наконец, бывали моменты, когда Самгин с неприятной ясностью сознавал, что хотя лицо «текущего момента» густо покрыто и покрывается
пылью успокоительных слов, но лицо это вставало пред ним
красным и свирепым, точно лицо дворника Марины.
Хотя табак японский был нам уже известен, но мы сочли долгом выкурить по трубке, если только можно назвать трубкой эти наперстки, в которые не поместится щепоть нюхательного, не то что курительного табаку. Кажется, я выше сказал, что японский табак чрезвычайно мягок и крошится длинными волокнами. Он так мелок, что в пачке, с первого взгляда, похож на кучу какой-то темно-красной
пыли.
И каких тут не было! желтые,
красные, осыпанные рисовой
пылью, а все есть нельзя.
Как им петь, как говорить про лихие дела: пан их Данило призадумался, и рукав кармазинного [Кармазинный —
красного сукна.] жупана опустился из дуба и черпает воду; пани их Катерина тихо колышет дитя и не сводит с него очей, а на незастланную полотном нарядную сукню серою
пылью валится вода.
Нехлюдов уже хотел пройти в первую дверь, когда из другой двери, согнувшись, с веником в руке, которым она подвигала к печке большую кучу сора и
пыли, вышла Маслова. Она была в белой кофте, подтыканной юбке и чулках. Голова ее по самые брови была от
пыли повязана белым платком. Увидав Нехлюдова, она разогнулась и, вся
красная и оживленная, положила веник и, обтерев руки об юбку, прямо остановилась перед ним.
А там в пустой улице, посредине, взрывая нетрезвыми ногами облака
пыли, шел разгульный малый, в
красной рубашке, в шапке набок, и, размахивая руками, в одиночку орал песню и время от времени показывал редкому прохожему грозный кулак.
Снова я торчу в окне. Темнеет;
пыль на улице вспухла, стала глубже, чернее; в окнах домов масляно растекаются желтые пятна огней; в доме напротив музыка, множество струн поют грустно и хорошо. И в кабаке тоже поют; когда отворится дверь, на улицу вытекает усталый, надломленный голос; я знаю, что это голос кривого нищего Никитушки, бородатого старика с
красным углем на месте правого глаза, а левый плотно закрыт. Хлопнет дверь и отрубит его песню, как топором.
Было приятно слушать добрые слова, глядя, как играет в печи
красный и золотой огонь, как над котлами вздымаются молочные облака пара, оседая сизым инеем на досках косой крыши, — сквозь мохнатые щели ее видны голубые ленты неба. Ветер стал тише, где-то светит солнце, весь двор точно стеклянной
пылью досыпан, на улице взвизгивают полозья саней, голубой дым вьется из труб дома, легкие тени скользят по снегу, тоже что-то рассказывая.
Его все радовало кругом: и морозный зимний день, и бежавшие пешеходы с
красными носами, и легкий ход рысака, и снежная
пыль, которой обдало его в одном ухабе.
Там в непомерной тесноте, в непролазной грязи во время ненастья, в непроглядных тучах
пыли во время ветра при сухой погоде, издавна вели розничный торг
красным товаром вязниковские и ковровские офени, ходебщики, коробейники и те краснорядцы, что век свой разъезжают со своим всегда ходким товаром по деревенским ярманкам и по сельским базарам.
Склонялся день к вечеру;
красным шаром стояло солнце над окраиной неба, обрамленной черной полосой лесов; улеглась
пыль, в воздухе засвежело, со всех сторон понеслось благоуханье цветов и смолистый запах ели, пихты и можжевельника; стихло щебетанье птичек, и звончей стал доноситься из отдаленья говор людей, возвращавшихся с полевых работ.
Ох, лето
красное! любил бы я тебя,
Когда б не зной, да
пыль, да комары, да мухи.
Ты, все душевные способности губя,
Нас мучишь; как поля, мы страждем от засухи;
Лишь как бы напоить, да освежить себя
Иной в нас мысли нет, и жаль зимы старухи,
И, проводив ее блинами и вином,
Поминки ей творим мороженым и льдом.
Те же поля, те же степные виды; стертые подковы пристяжных попеременно сверкают сквозь волнистую
пыль; рубаха ямщика, желтая, с
красными ластовицами, надувается от ветра…
Театральный проезд, Неглинный и Лубянка пылали белыми и фиолетовыми полосами, брызгали лучами, выли сигналами, клубились
пылью. Толпы народа теснились у стен у больших листов объявлений, освещенных резкими
красными рефлекторами...
Солнце осветило над ним золотой трон и сидящую фигуру в блестящей короне, над которой торчали золотые рога. Вася продвинулся дальше — и снова клуб
пыли от крутнувшего огромнейшего широкого колеса, на котором поднялась и вновь опустилась в полумраке человеческая фигура: солнце до нее не дошло. Зато оно осветило огромного,
красного сквозь
пыль идола с лучами вокруг головы.
А из-под бильярда вылазит
красный весь толстяк в черном, измазанном
пылью сюртуке, известный всей гулящей Москве бывший купец Емельянов, Иван Иванович.
У постоялки только что начался урок, но дети выбежали на двор и закружились в
пыли вместе со стружками и опавшим листом; маленькая, белая как пушинка, Люба, придерживая платье сжатыми коленями, хлопала в ладоши, глядя, как бесятся Боря и толстый Хряпов: схватившись за руки, они во всю силу топали ногами о землю и,
красные с натуги, орали в лицо друг другу...
На площади поднялась
пыль. Стучали, слышалось Передонову, топоры. Еле видная сквозь
пыль, подымалась, росла деревянная стена. Рубили крепость. Мелькали мужики в
красных рубахах, свирепые и молчаливые.
— Да, да! Чем дальше на север, тем настойчивее люди! — утверждает Джиованни, большеголовый, широкоплечий парень, в черных кудрях; лицо у него медно-красное, нос обожжен солнцем и покрыт белой чешуей омертвевшей кожи; глаза — большие, добрые, как у вола, и на левой руке нет большого пальца. Его речь так же медленна, как движения рук, пропитанных маслом и железной
пылью. Сжимая стакан вина в темных пальцах, с обломанными ногтями, он продолжает басом...
На тротуаре в тени большого дома сидят, готовясь обедать, четверо мостовщиков — серые, сухие и крепкие камни. Седой старик, покрытый
пылью, точно пеплом осыпан, прищурив хищный, зоркий глаз, режет ножом длинный хлеб, следя, чтобы каждый кусок был не меньше другого. На голове у него
красный вязаный колпак с кистью, она падает ему на лицо, старик встряхивает большой, апостольской головою, и его длинный нос попугая сопит, раздуваются ноздри.
Они давали обед директору училищ, и еще накануне, с утра до позднего вечера, везде в доме мыли полы, вытирали
пыль и вощили
красного дерева столы и комоды.
На юге поднимались густые клубы дыма от подожженных нами складов на Фушунской ветке. Пушки гремели. Прошел мимо Каспийский полк. Прошли, шатаясь, два пьяных, исхудалых солдата, с глазами,
красными от водки,
пыли и усталости.
В
пыли мелькали
красные, озверелые лица, слышался звук затрещин, свист кнутов, хриплые ругательства.
— Ваше благородие! Господин доктор! — кричал с той стороны дороги солдат, различивший сквозь
пыль мою белую перевязь с
красным крестом. Он махал мне рукою и подзывал к себе.
Он рисует перспективу своей комнаты, в которой является всякий художественный вздор: гипсовые руки и ноги, сделавшиеся кофейными от времени и
пыли, изломанные живописные станки, опрокинутая палитра, приятель, играющий на гитаре, стены, запачканные красками, с растворенным окном, сквозь которое мелькает бледная Нева и бедные рыбаки в
красных рубашках.
Мебели довольно хорошие были покрыты
пылью; паук застилал своею паутиною лепной карниз; сквозь непритворенную дверь другой комнаты блестел сапог со шторой и
краснела выпушка мундира; громкий мужской голос и женский смех раздавались без всякого принуждения.
Стой! — скрыпучие колесы замолкли,
пыль улеглась; казаки Орленки смешались с своими земляками и, окружив телеги, с завистью слушали рассказы последних про богатые добычи и про упрямых господ села
Красного, которые осмелились оружием защищать свою собственность; между тем некоторые отправились к роще, возле которой пробегал небольшой ручей, чтоб выбрать место, удобное для привала; вслед за ними скоро тронулись туда телеги и кибитки, и, наконец, остальные казаки, ведя в поводу лошадей своих…
Казалось, его задумчивость как облако тяготела над веселыми казаками: они также молчали; иногда вырывалось шутливое замечание, за ним появлялись три-четыре улыбки — и только! вдруг один из казаков закричал: «стой, братцы! — кто это нам едет навстречу? слышите топот… видите
пыль, там за изволоком!.. уж не наши ли это из села
Красного?.. то-то, я думаю, была пожива, — не то, что мы, — чай, пальчики у них облизать, так сыт будешь…
«Беда! — сказал он, — князя не видать!
Куда он скрылся?» — «Если хочешь знать,
Взгляни туда, где бранный дым
краснее,
Где гуще
пыль и смерти крик сильнее,
Где кровью облит мертвый и живой,
Где в бегстве нет надежды никакой:
Он там! — смотри: летит как с неба пламя;
Его шишак и конь, — вот наше знамя!
Он там! — как дух, разит и невредим,
И всё бежит иль падает пред ним!»
Так отвечал Селиму сын природы —
А лесть была чужда степей свободы!..
Оно покрывает всю гору, с вершины до подножья, и от света зари и от
пыли кажется таким же
красным и таким же волнистым, как твои кудри.
Шли бабы и девки толпой со станции, где они нагружали вагоны кирпичом, и носы и щеки под глазами у них были покрыты
красной кирпичной
пылью.
Из-под слоя желтой приисковой
пыли, рассыпанного табаку, пепла и окурков можно было рассмотреть чернильницу без чернил, несколько железных кружек с
красными приисковыми печатями, пустую готовальню, сломанный ящик из-под сигар, коллекцию штуцерных пуль, дробь в мешочке, дробь в коробочке из-под пастилок Виши и дробь, просто рассыпанную по всему столу вместе с пистонами, оборванными пуговицами, обломками сургуча, заржавевшими перьями и тому подобной дрянью, которая неизвестно для чего и как забирается на письменные столы.
Он действительно пришел, но в самом неожиданном виде: весь в
пыли,
красный, переконфуженный и злой.
Черт жил в комнате у сестры Валерии, — наверху, прямо с лестницы —
красной, атласно-муарово-штофной, с вечным и сильным косым столбом солнца, где непрерывно и почти неподвижно крутилась
пыль.
Как всегда, немножко упираюсь, немножко улыбаюсь, — мнусь. Наконец вхожу. И — о, ужас! Пусто. На кровати — никого. Его на постели — нет. Одна
красная комната, полная солнца и
пыли. Комната — одна, как я — одна. Без него.
Когда он в одной рубашке и портках, быстрыми шагами прокладывая отчетливые следы босых ног по
пыли, пошел по дороге, по которой лежали уже несколько таких же, одних побольше, других поменьше, босых следов с четко отпечатанными пальчиками, девки уже
красными и белыми пятнышками виднелись далеко впереди на темной зелени рощи.
В целом доме происходило общее, хотя не суетливое, охорашиванье, принаряживанье, так сказать: чище мели комнаты, старательнее снимали с потолков паутины, чище стирали
пыль с мебели
красного дерева, натертой воском; опрятнее одевались лакеи и горничные; подсвечники и люстры были вымыты, намазаны чем-то белым и потом вычищены.
По ней шла девочка лет семи, чисто одетая, с
красным и вспухшим от слёз лицом, которое она то и дело вытирала подолом белой юбки. Шла она медленно, шаркая босыми ногами по дороге, вздымая густую
пыль, и, очевидно, не знала, куда и зачем идёт. У неё были большие чёрные глаза, теперь — обиженные, грустные и влажные, маленькие, тонкие, розовые ушки шаловливо выглядывали из прядей каштановых волос, растрёпанных и падавших ей на лоб, щёки и плечи.
Движение в поднятой зверями
пыли и подскоки человека, крутящегося в общей пляске, обратились наконец в какое-то наваждение, приковывая неотводно глаза зрителей к кругу, откуда раздавались дикие звуки и виднелось мелькание то
красного, то бурых пятен.
Страшно! — Это призрак над мертвецом! Ветер насылает привидения! — Слухи весь день носились в
пыли! — Маленькие вертелись под ногами,
красные кричали в уши, пыльные разносили тревогу! — Слухи овладели толпой! — Это один из них! — Смотрите, как разнесло его к ночи! — Ночь близка! — Это голос народа, это молва! Ветер несет ее по всей земле! Внимайте, внимайте!
Во время предыдущей сцены море поет все громче. При последних словах туман совсем рассеивается и начинает носиться
пыль, в которой шмыгают
красные Слухи. Сквозь возрастающий гул толпы, собирающейся у дворца, снова явственно доносится стук топоров.
Слухи — маленькие,
красные, шныряют в городской
пыли.
Когда опускается
пыль,
И прячутся
красные Слухи
В полдневные норы свои,
Рождается музыка в море,
Под ветром свежеет душа.
Уходит. Порыв ветра взметает его широкую одежду. Облако желтой
пыли застилает площадь, дворец и Короля. Видно, как из клубов
пыли выскакивают маленькие
красные Слухи. Они прыгают и рассыпаются во все стороны. Кажется, что ветер свистит, когда они заливаются смехом. Сию же минуту в толпе гуляющих раздаются тревожные голоса.
Навстречу солнцу ползет темная, свинцовая громада. На ней то там, то сям
красными зигзагами мелькает молния. Слышны далекие раскаты грома. Теплый ветер гуляет по траве, гнет деревья и поднимает
пыль. Сейчас брызнет майский дождь и начнется настоящая гроза.
Полетаев (прибег к беседке). Скачет тройка из Москвы напропалую… над облаком
пыли, в котором несется экипаж, развевается какой-то
красный флаг.
Облака
красной, золотистой
пыли быстро несутся к небу, и, словно для пущей иллюзии, в этих облаках ныряют встревоженные голуби.
Солнце,
красный шар в
пыли, невыносимо пекло и жгло спину сквозь черный сюртук.