Неточные совпадения
Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Григорий Александрович, я уж, кажется,
говорил, страстно любил охоту: бывало, так его в лес и подмывает за кабанами или козами, — а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот, однако же, смотрю, он стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув руки назад; потом раз, не сказав никому, отправился стрелять, — целое утро пропадал; раз и другой, все чаще и чаще… «Нехорошо, — подумал я, — верно, между ними черная
кошка проскочила!»
Поймала
кошка Соловья,
В бедняжку когти запустила
И, ласково его сжимая,
говорила:
«Соловушка, душа моя!
«Соседка, слышала ль ты добрую молву?»
Вбежавши, Крысе Мышь сказала: —
«Ведь
кошка,
говорят, попалась в когти льву?
Вот отдохнуть и нам пора настала!» —
«Не радуйся, мой свет»,
Ей Крыса
говорит в ответ:
«И не надейся попустому!
Коль до когтей у них дойдёт,
То, верно, льву не быть живому:
Сильнее
кошки зверя нет...
Если который казался ему ленив, то сек розгами, плетьми, батожьем или
кошками, смотря по мере лености; за действительные преступления, как-то кражу не у него, но у посторонних, не
говорил ни слова.
А работник
говорит: «Чему греметь, либо
кошка, либо домовой».
Работник разоспался и
говорит купцу: «Что смотреть, никого нет, нешто
кошка?» Но купец все-таки пошел на чердак.
— Нет — глупо! Он — пустой. В нем все — законы, все — из книжек, а в сердце — ничего, совершенно пустое сердце! Нет, подожди! — вскричала она, не давая Самгину
говорить. — Он — скупой, как нищий. Он никого не любит, ни людей, ни собак, ни
кошек, только телячьи мозги. А я живу так: есть у тебя что-нибудь для радости? Отдай, поделись! Я хочу жить для радости… Я знаю, что это — умею!
Говоря, он чертил вставкой для пера восьмерки по клеенке, похожей на географическую карту, и прислушивался к шороху за дверями в кабинет редактора, там как будто
кошка играла бумагой.
— Еще Самгин, ужасно серьезный, —
говорила она высокой даме с лицом
кошки. — Ее зовут Елизавета Львовна, а вот ее муж.
— Про аиста и капусту выдумано, —
говорила она. — Это потому
говорят, что детей родить стыдятся, а все-таки родят их мамы, так же как
кошки, я это видела, и мне рассказывала Павля. Когда у меня вырастут груди, как у мамы и Павли, я тоже буду родить — мальчика и девочку, таких, как я и ты. Родить — нужно, а то будут все одни и те же люди, а потом они умрут и уж никого не будет. Тогда помрут и
кошки и курицы, — кто же накормит их? Павля
говорит, что бог запрещает родить только монашенкам и гимназисткам.
— В нашей воле дать политику парламентариев в форме объективного рассказа или под соусом критики. Соус, конечно, будет политикой. Мораль — тоже. Но о том, что литераторы бьют друг друга, травят
кошек собаками, тоже можно
говорить без морали. Предоставим читателю забавляться ею.
— Ах, бабушка, как мне всего хочется! —
говорила Вера, ласкаясь, как
кошка, около бабушки, — и чаю, и супу, и жаркого, и вина. И Ивану Иванычу тоже. Скорее, милая бабушка!
— И это оставим? Нет, не оставлю! — с вспыхнувшей злостью сказал он, вырвав у ней руку, — ты как
кошка с мышью играешь со мной! Я больше не позволю, довольно! Ты можешь откладывать свои секреты до удобного времени, даже вовсе о них не
говорить: ты вправе, а о себе я требую немедленного ответа. Зачем я тебе? Какую ты роль дала мне и зачем, за что!
— Нет еще, барышня, — сказала та, — да его бы выкинуть
кошкам. Афимья
говорит, что околеет.
Катерина Васильевна покраснела. Ей было неприятно, что отец завел разговор о ее чувствах. Но, кроме отцовской любви, было и другое известное обстоятельство, по которому отец не был виноват: если не о чем
говорить, но есть в комнате
кошка или собака, заводится разговор о ней: если ни
кошки, ни собаки нет, то о детях. Погода, уж только третья, крайняя степень безресурсности.
Ничего особенного я не вижу на дворе, но от этих толчков локтем и от кратких слов всё видимое кажется особо значительным, всё крепко запоминается. Вот по двору бежит
кошка, остановилась перед светлой лужей и, глядя на свое отражение, подняла мягкую лапу, точно ударить хочет его, — Хорошее Дело
говорит тихонько...
Дикая
кошка ведет одинокий образ жизни и держится в густых сумрачных лесах, где есть скалистые утесы и дуплистые деревья. Это весьма осторожное и трусливое животное становится способным на яростное нападение при самозащите. Охотники делали опыты приручения молодых котят, но всегда неудачно. Удэгейцы
говорят, что котята дикой
кошки, даже будучи взяты совсем малыми, никогда не ручнеют.
С первых же слов между друзьями детства пробежала черная
кошка. Привалов хорошо знал этот сдержанный, холодный тон, каким умел
говорить Костя Бахарев. Не оставалось никакого сомнения, что Бахарев был против планов Привалова.
— Я не выставляю подсудимого каким-то идеальным человеком, —
говорил Веревкин. — Нет, это самый обыкновенный смертный, не чуждый общих слабостей… Но он попал в скверную историю, которая походила на игру
кошки с мышкой. Будь на месте Колпаковой другая женщина, тогда Бахарев не сидел бы на скамье подсудимых! Вот главная мысль, которая должна лечь в основание вердикта присяжных. Закон карает злую волю и бесповоротную испорченность, а здесь мы имеем дело с несчастным случаем, от которого никто не застрахован.
— А вы все еще молодцом, Прасковья Ивановна, —
говорил он немного прилипавшим языком. — А моя Харитина на ободранную
кошку скоро будет походить.
А посмотри на него, — всякая жилка у него
говорит: «Что же, мол, ты не бьешь — бей! зато в будущем веке отольются
кошке мышкины слезки!» Ну, посмотришь-посмотришь, увидишь, что дело идет своим чередом, — поневоле и ocтережешься!
Женни не взяла ее к себе по искренней, детской просьбе. «Нельзя»,
говорила. Мать Агния тоже
говорила: «опомнись», а опомниться нужно было там же, в том же вертепе, где
кошек чешут и злят регулярными приемами через час по ложке.
Напрасно буду я заверять, что тут даже вопроса не может быть, — моего ответа не захотят понять и даже не выслушают, а будут с настойчивостью, достойною лучшей участи, приставать:"Нет, ты не отлынивай! ты
говори прямо: нужны ли армии или нет?"И если я, наконец, от всей души, от всего моего помышления возопию:"Нужны!"и, в подтверждение искренности моих слов, потребую шампанского, чтоб провозгласить тост за процветание армий и флотов, то и тогда удостоюсь только иронической похвалы, вроде:"ну, брат, ловкий ты парень!"или:"знает
кошка, чье мясо съела!"и т. д.
— Тут не один был
Кошка, — отвечал он простодушно, — их, может быть, были сотни, тысячи!.. Что такое наши солдатики выделывали. — уму невообразимо; иду я раз около траншеи и вижу, взвод идет с этим покойным моим капитаном с вылазки, слышу — кричит он: «Где Петров?.. Убит Петров?» Никто не знает; только вдруг минут через пять, как из-под земли, является Петров. «Где был?» — «Да я,
говорит, ваше высокородие, на место вылазки бегал, трубку там обронил и забыл». А, как это вам покажется?
— Или вот тот же капитан Полосухин:"Полюбилась,
говорит, мне Маша Цыплятева — надо,
говорит, ее выкрасть!"А Марья Петровна были тоже супруга помещика-с… И, однако, мы ее выкрали-с. Так это не
кошку убить-с… Нет-с! чтоб одно только это дело замазать, Полосухин восемьсот душ продал-с!
— Нет-с, не
кошку зашибить-с, а тоже жидов собаками травливали-с… Капитан Полосухин у нас в роте был:"Пойдемте,
говорит, господа, шинок разбивать!" — и разбивали-с.
— Ох, не
говори… — сделал гримасу Владимир Игнатьевич. — Попутал меня черт… Увлекся, похитил ее из родительского дома… Привез из Петербурга в имение, а затем сюда, живу в гостинице, жду, что родители вступят в переговоры, а между тем не рассчитал, что страсть моя к ней прошла, а она влюблена, как
кошка, и страшно этим наскучила…
— Не
говори так, Наташа. Зачем ты
говоришь: «черная
кошка»? — Он огорчился выражением.
— Что, —
говорю, — за штука такая
кошка.
— Как ты эдак смеешь
говорить: ты разве не знаешь, что это моя
кошка и ее сама графиня ласкала, — да с этим ручкою хвать меня по щеке, а я как сам тоже с детства был скор на руку, долго не думая, схватил от дверей грязную метлу, да ее метлою по талии…
— А!.. да!.. Понял: Труссо
говорит, что эпилепсия — болезнь весьма распространенная, что нет почти ни одного человека, который бы не был подвержен некоторым ее припадкам, в известной степени, разумеется; в известной степени… Сюда относится внезапная забывчивость и прочее, и прочее… Разумеется, это падучая болезнь настолько же, насколько
кошка родня льву, но однако…
— Хорошо! — вскричал Бутлер, бывший, как я угадал, старшим помощником Геза. — Прекрасные вы
говорите слова! Вам ли выступать в роли опекуна, когда даже околевшая
кошка знает, что вы представляете собой по всем кабакам — настоящим, прошлым и будущим?! Могу тратить свои деньги, как я желаю.
Когда я ранее
говорил о женщине, черной
кошкой пробежавшей между мною и доктором, то
говорил о ней…
Тогда начали рассуждать о том, где деньги спрятаны и как их оттуда достать. Надеялись, что Парамонов пойдет дальше по пути откровенности, но он уж спохватился и скорчил такую мину, как будто и знать не знает, чье мясо
кошка съела. Тогда возложили упование на бога и перешли к изобретениям девятнадцатого века.
Говорили про пароходы и паровозы, про телеграфы и телефоны, про стеарин, парафин, олеин и керосин и во всем видели руку провидения, явно России благодеющего.
Когда Евгения Петровна шла по двору, приподняв юбку и осторожно ставя ноги на землю, она тоже напоминала
кошку своей брезгливостью и, может быть, так же отряхала, незаметно, под юбкой, маленькие ноги, испачканные пылью или грязью. А чаще всего в строгости своей она похожа на монахиню, хотя и светло одевается. В церковь — не ходит, а о Христе умеет
говорить просто, горячо и бесстрашно.
— Сестрица, бывало, расплачутся, — продолжал успокоенный Николай Афанасьевич, — а я ее куда-нибудь в уголок или на лестницу тихонечко с глаз Марфы Андревны выманю и уговорю. «Сестрица,
говорю, успокойтесь; пожалейте себя, эта немилость к милости». И точно, горячее да сплывчивое сердце их сейчас скоро и пройдет: «Марья! — бывало, зовут через минутку. — Полно, мать, злиться-то. Чего ты кошкой-то ощетинилась, иди сядь здесь, работай». Вы ведь, сестрица, не сердитесь?
— Позвольте, Ардальон Борисыч, — визгливым и смеющимся голосом
говорил Володин, — это, может быть, на вашей родине изволят кушать дохлых
кошек, этого мы не будем касаться, а только ерлов вы никогда не кушали.
— Сам молчи! А я
поговорю… Я вот смотрю на вас, — жрёте вы, пьёте, обманываете друг друга… никого не любите… чего вам надо? Я — порядочной жизни искал, чистой… нигде её нет! Только сам испортился… Хорошему человеку нельзя с вами жить. Вы хороших людей до смерти забиваете… Я вот — злой, сильный, да и то среди вас — как слабая
кошка среди крыс в тёмном погребе… Вы — везде… и судите, и рядите, и законы ставите… Гады однако вы…
И все-таки рано или поздно, а придется"бросить". Ибо жизненная машина так премудро устроена, что если не"бросишь"motu proprio [по собственному побуждению (лат.)], то все равно обстоятельства тебя к одному знаменателю приведут. А в практическом отношении разве не одинаково, отчего ты кувыркаешься: оттого ли, что душа в тебе играет, или оттого, что
кошки на сердце скребут?
Говорят, будто в сих случаях самое лучшее — помереть. Но разве это разрешение?
Говорят, да еще приговаривают: знает
кошка, чье мясо съела!
«Как по недостаточности моего звания, —
говорю, — владыко святый, жена моя каждый вечер, по неимению работницы, отправляется для доения коровы в хлев, где хранится навоз, то я, содержа на руках свое малое грудное дитя, плачущее по матери и просящее груди, — как груди дать ему не имею и чем его рассеять, не знаю, — то я, не умея настоящих французских танцев, так с сим младенцем плавно пожидовски прискакую по комнате и пою ему: „тра-та-та, тра-та-та, вышла
кошка за кота“ или что другое в сем роде невинного содержания, дабы оно было утешно от сего, и в том вся вина моя».
Мало-помалу стали распространяться и усиливаться слухи, что майор не только строгонек, как
говорили прежде, но и жесток, что забравшись в свои деревни, особенно в Уфимскую, он пьет и развратничает, что там у него набрана уже своя компания, пьянствуя с которой, он доходит до неистовств всякого рода, что главная беда: в пьяном виде немилосердно дерется безо всякого резону и что уже два-три человека пошли на тот свет от его побоев, что исправники и судьи обоих уездов, где находились его новые деревни, все на его стороне, что одних он задарил, других запоил, а всех запугал; что мелкие чиновники и дворяне перед ним дрожкой дрожат, потому что он всякого, кто осмеливался делать и
говорить не по нем, хватал середи бела дня, сажал в погреба или овинные ямы и морил холодом и голодом на хлебе да на воде, а некоторых без церемонии дирал немилосердно какими-то
кошками.
— Ты добрый мальчик, — продолжала курочка, — но притом ты ветрен и никогда не слушаешься с первого слова, а это нехорошо! Вчера я
говорила тебе, чтоб ты ничего не трогал в комнатах старушек, — несмотря на то, ты не мог утерпеть, чтоб не попросить у
кошки лапку.
Кошка разбудила попугая, попугай старушек, старушки рыцарей — и я насилу с ними сладила!
— Боже мой, — вспоминала мать, обращаясь к своей горничной Пелагее. — Поличка, да ведь я слышала над головою шум и окликала тебя,
говоря: «тут
кошка, выгони ее». А ты проговорила: «никого нет», — и легла снова.
Липочка. Что мне до ваших
кошек! Мне мужа надобно! Что это такое! Страм встречаться с знакомыми; в целой Москве не могли выбрать жениха — всё другим да другим. Кого не заденет за живое: все подруги с мужьями давно, а я словно сирота какая! Отыскался вот один, так и тому отказали. Слышите, найдите мне жениха, беспременно найдите!.. Вперед вам
говорю, беспременно сыщите, а то для вас же будет хуже: нарочно, вам назло, по секрету заведу обожателя, с гусаром убегу, да и обвенчаемся потихоньку.
Наши лавочники, чтобы позабавить эту голодную рвань, поили собак и
кошек водкой или привязывали собаке к хвосту жестянку из-под керосина, поднимали свист, и собака мчалась по улице, гремя жестянкой, визжа от ужаса; ей казалось, что ее преследует по пятам какое-то чудовище, она бежала далеко за город, в поле, и там выбивалась из сил; и у нас в городе было несколько собак, постоянно дрожавших, с поджатыми хвостами, про которых
говорили, что они не перенесли такой забавы, сошли с ума.
Когда я была маленькая, нянька Настасья
говорила мне, что у
кошек пар, а не душа.
— Ну ты, мирская табакерка! — крикнул на Фиону Сергей. — Тоже — совеститься! Что мне тут еще совеститься! я ее, может, и никогда не любил, а теперь… да мне вот стоптанный Сонеткин башмак милее ее рожи,
кошки эдакой ободранной: так что ж ты мне против этого
говорить можешь? Пусть вон Гордюшку косоротого любит, а то… — он оглянулся на едущего верхом сморчка в бурке и в военной фуражке с кокардой и добавил: — а то вон еще лучше к этапному пусть поластится: у него под буркой по крайности дождем не пробирает.
Впрочем, Афанасию Ивановичу было все равно, что
кошки, что собаки; он для того только
говорил так, чтобы немножко подшутить над Пульхерией Ивановной.
— Уж молчите, Афанасий Иванович, —
говорила Пульхерия Ивановна, — вы любите только
говорить, и больше ничего. Собака нечистоплотна, собака нагадит, собака перебьет все, а
кошка тихое творение, она никому не сделает зла.