Неточные совпадения
Здесь Чичиков, не дожидаясь, что будет отвечать на это Ноздрев, скорее за шапку да по-за спиною капитана-исправника выскользнул на крыльцо,
сел в бричку и велел Селифану погонять лошадей во весь дух.
Максим Максимыч
сел за воротами на скамейку, а я ушел в свою комнату. Признаться, я также с некоторым нетерпением ждал появления этого Печорина; хотя, по рассказу штабс-капитана, я составил себе о нем не очень выгодное понятие, однако некоторые черты в его характере показались мне замечательными. Через час инвалид принес кипящий самовар и чайник.
— Две? — сказал хозяин, судорожно подскакивая, как пружинный. — Тысячи? Метров? Прошу вас
сесть,
капитан. Не желаете ли взглянуть,
капитан, образцы новых материй? Как вам будет угодно. Вот спички, вот прекрасный табак; прошу вас. Две тысячи… две тысячи по… — Он сказал цену, имеющую такое же отношение к настоящей, как клятва к простому «да», но Грэй был доволен, так как не хотел ни в чем торговаться. — Удивительный, наилучший шелк, — продолжал лавочник, — товар вне сравнения, только у меня найдете такой.
Впрочем, всем другим нациям простительно не уметь наслаждаться хорошим чаем: надо знать, что значит чашка чаю, когда войдешь в трескучий, тридцатиградусный мороз в теплую комнату и
сядешь около самовара, чтоб оценить достоинство чая. С каким наслаждением пили мы чай, который привез нам в Нагасаки
капитан Фуругельм! Ящик стоит 16 испанских талеров; в нем около 70 русских фунтов; и какой чай! У нас он продается не менее 5 руб. сер. за фунт.
— В таком случае вот и стул-с, извольте взять место-с. Это в древних комедиях говорили: «Извольте взять место»… — и штабс-капитан быстрым жестом схватил порожний стул (простой мужицкий, весь деревянный и ничем не обитый) и поставил его чуть не посредине комнаты; затем, схватив другой такой же стул для себя,
сел напротив Алеши, по-прежнему к нему в упор и так, что колени их почти соприкасались вместе.
Немного успокоив себя этим понятием долга, которое у штабс-капитана, как и вообще у всех людей недалеких, было особенно развито и сильно, он
сел к столу и стал писать прощальное письмо отцу, с которым последнее время был не совсем в хороших отношениях по денежным делам.
Штабс-капитан, однако, сгибаясь, по траншеям благополучно дошел до ложементов, расставил с саперным офицером, уже в совершенной темноте, людей на работы и
сел в ямочку под бруствером.
Штабс-капитан так же, как и вчера, почувствовал себя чрезвычайно одиноким и, поклонившись с разными господами — с одними не желая сходиться, а к другим не решаясь подойти —
сел около памятника Казарского и закурил папиросу.
— Очень! — повторил Егор Егорыч и,
сев с Сусанной в фаэтон, скоро совсем скрылся из глаз
капитана, который остался на бульваре весьма опечаленный прежде всего, разумеется, вестью о болезни Людмилы, а потом и тем, что, вследствие этого, ему нельзя было являться к Рыжовым.
— Благодарю вас, я потом обедать спрошу. Вот
капитан, вероятно, не откажется.
Садитесь, пожалуйста.
Костерев согласился на предложение и пошел было в квартиру, чтобы собраться в дорогу, но поселяне из какого-то опасения не отпустили его от себя и в эту же ночь непосредственно за совершением убийств, отстраня
капитана, отправили восемь человек выборных из хозяев в Царское
Село, для донесения государю императору о происшедшем и для оправдания в своих поступках.
Капитан не посмел уже
сесть на диване, а тотчас же придвинул себе другой стул и в трепетном ожидании принагнулся слушать.
Комната Марьи Тимофеевны была вдвое более той, которую занимал
капитан, и меблирована такою же топорною мебелью; но стол пред диваном был накрыт цветною нарядною скатертью; на нем горела лампа; по всему полу был разостлан прекрасный ковер; кровать была отделена длинною, во всю комнату, зеленою занавесью, и, кроме того, у стола находилось одно большое мягкое кресло, в которое, однако, Марья Тимофеевна не
садилась.
Капитан остановился, тупо глядя пред собой, но, однако, повернулся и
сел на указанное место, у самых дверей.
— Отлично,
капитан! Я ужасно есть хочу! — воскликнула Настенька. — Monsieur, prenez votre place! — скомандовала она Калиновичу и сама
села. Тот поместился напротив нее.
Вошли
капитан и Михеич. Она
села на прежнее свое место. Некоторое время продолжалось молчание.
Калинович потупился и поспешил обратиться к
капитану, который разлил чай и
сел около него.
Петр Михайлыч, непременно требуя, чтоб все
сели чинно у стола, заставил подвинуться
капитана и усадил даже Палагею Евграфовну.
Постоянный костюм
капитана был форменный военный вицмундир. Курил он, и курил очень много, крепкий турецкий табак, который вместе с пенковой коротенькой трубочкой носил всегда с собой в бисерном кисете. Кисет этот вышила ему Настенька и, по желанию его, изобразила на одной стороне казака, убивающего турка, а на другой — крепость Варну. Каждодневно, за полчаса да прихода Петра Михайлыча,
капитан являлся, раскланивался с Настенькой, целовал у ней ручку и спрашивал о ее здоровье, а потом
садился и молчал.
Капитан с обычным приемом раскланялся и,
сев несколько поодаль, потупил глаза. За несколько еще дней перед тем он имел очень длинный разговор с Калиновичем в кабинете, откуда вышел если не опечаленный, то очень расстроенный. Возвратившись домой, он как-то особенно моргал глазами.
Увидев это, я поддался соблазну
сесть снова. Задумчиво рассматривая меня, как если бы я был нотный лист,
капитан Гез тронул струны, подвинтил колки и наладил смычок, говоря...
После ареста
капитана он
сел править «Нырком» и взял фрахт в Гель-Гью, не смущаясь расстоянием, так как хотел поправить свои денежные обстоятельства.
Волна прошла, ушла, и больше другой такой волны не было. Когда солнце стало
садиться, увидели остров, который ни на каких картах не значился; по пути «Фосса» не мог быть на этой широте остров. Рассмотрев его в подзорные трубы,
капитан увидел, что на нем не заметно ни одного дерева. Но был он прекрасен, как драгоценная вещь, если положить ее на синий бархат и смотреть снаружи, через окно: так и хочется взять. Он был из желтых скал и голубых гор, замечательной красоты.
—
Садитесь, Ашанин, — по обыкновению приветливо проговорил
капитан. — Извините, что я вас потревожил… Вы, кажется, собирались на берег?
Несколько колясок дожидалось русских офицеров. На козлах одной из них восседал с сигарой во рту и
капитан Куттер. Он кивнул головой своим вчерашним седокам и, когда они подошли к нему, чтобы
сесть в его экипаж, протянул руку и крепко пожал руки Володи и доктора.
Лейтенант Поленов, который должен был ехать на баркасе, получив от
капитана соответствующие инструкции, приказал баркасным
садиться на баркас. Один за одним торопливо спускались по веревочному трапу двадцать четыре гребца, прыгали в качающуюся у борта большую шлюпку и рассаживались по банкам. Было взято несколько одеял, пальто, спасательных кругов и буйков, бочонок пресной воды и три бутылки рома. Приказано было и ром и воду давать понемногу.
Через несколько минут он простился с англичанкой и был награжден одной из тех милых улыбок, которую вспоминал очень часто в первые дни и реже в последующие, простился с
капитаном и с несколькими знакомыми пассажирами и
сел на шлюпку, которая повезла его с небольшим чемоданом на берег, где он никого не знал, и где приходилось ему устраиваться.
Когда седоки хотели, было,
садиться, этот кучер, которого называли
капитаном, сказал...
Однако разговор кое-как шел и, верно, продолжался бы долее ввиду решительного нежелания гостей отойти от стола с закуской, если бы
капитан не пригласил их
садиться за стол и не усадил королеву между собой и доктором Федором Васильевичем, чем вызвал, как показалось Володе, быть может, и слишком самонадеянно, маленькую гримаску на лице королевы, не имевшей, по всей вероятности, должного понятия о незначительном чине Володи, обязывающем его
сесть на конце стола, который моряки называют «баком», в отличие от «кормы», где сидят старшие в чине.
—
Садитесь,
капитан, чай пить.
Только что все
сели за стол,
капитан Повердовня тотчас же успел встать снова и, обратившись к петербургской филантропке, зачитал...
Ахилла выставил на средину комнаты стул, и
капитан Повердовня
сел на этот стул и подперся в бока по-кавалерийски.
Мы
сели и понеслись. Во всю дорогу до Никитских ворот
капитан говорил мне о своем житье, о службе, о бывающих у него хорошеньких женщинах, о том, как он весело живет, и вдруг остановил кучера, указал мне на одни ворота и сказал...
Прохор(
сел). Ах, черт… Не отвертелся
капитан. Вот те и Железновы! Вот те и Храповы, старинна честная фамилия! Дожили! Довел
капитан наше судно. Ой, будет срама! По смерть всем нам срама хватит.
Капитан, тихо разговаривая с Дюроком, удалился в соседнюю гостиную. За ними ушли дон Эстебан и врач. Эстамп шел некоторое время с Попом и со мной, но на первом повороте, кивнув, «исчез по своим делам», — как он выразился. Отсюда недалеко было в библиотеку, пройдя которую Поп зашел со мной в мою комнату и
сел с явным изнеможением; я, постояв,
сел тоже.
Капитан остановился ходить, посмотрел на меня, щелкнул пальцами и грузно
сел рядом.
Я и рыхлый
капитан спросили себе в буфете рябчиков.
Сесть было негде, мы стояли у стола и ели. Вдруг я услышал, — кто-то нам что-то говорит. За столом, наискось от нас, стоял старик с крючковатым носом, с седой, курчавой бородой. Он смотрел на нас и, простирая руку, говорил...
Они
сели поодаль от других, ближе к корме;
капитан ушел заваривать чай.
Проходили мимо гористых берегов, покрытых лесом почти вровень с водою. Теркин
сел у кормы, как раз в том месте, где русло сузилось и от лесистых краев нагорного берега пошли тени. — Василию Ивановичу! — окликнул его сверху жирным, добродушным звуком
капитан Кузьмичев. Как почивали?
Теркин протеснился между столами и диванами и
сел в аршин расстояния от Перновского:
капитан — против него, у одной из колонок, поддерживающих потолок каюты.
Чарномский показал, что князь Радзивил,
сев в Венеции на корабль варварийского
капитана, чтоб ехать в Константинополь, объявил своим спутникам, что отправляющаяся с ним к султану принцесса есть дочь покойной императрицы всероссийской Елизаветы Петровны.
Сначала в карауле все шло хорошо: посты распределены, люди расставлены, и все обстояло в совершенном порядке. Государь Николай Павлович был здоров, ездил вечером кататься, возвратился домой и лег в постель. Уснул и дворец. Наступила самая спокойная ночь. В кордегардии тишина.
Капитан Миллер приколол булавками свой белый носовой платок к высокой и всегда традиционно засаленной сафьянной спинке офицерского кресла и
сел коротать время за книгой.
Студзинский.
Капитан,
сядь сию минуту!
Но пришли гостьи-барышни, и спор прекратился сам собой. Все отправились в зал. Варя
села за рояль и стала играть танцы. Протанцевали сначала вальс, потом польку, потом кадриль с grand-rond, [Большим кругом (фр.).] которое провел по всем комнатам штабс-капитан Полянский, потом опять стали танцевать вальс.
Щавинский
сел боком на стол и посмотрел на штабс-капитана, лукаво прищурив один глаз.
В начале вечера он наблюдал за Рыбниковым. Штабс-капитан был шумнее и болтливее всех: он ежеминутно чокался, вскакивал,
садился, разливал вино по скатерти, закуривал папиросу не тем концом. Однако Щавинский заметил, что пил он очень мало.
На другой день штабс-капитан Бородулин заявился в госпиталь,
сел на койку к фельдфебелю, а у того уже колбасная начинка наскрозь прошла, — лежит, мух на потолке мысленно в две шеренги строит, ничего понять не может. Привскочил было с койки, ан ротный его придержал...
В нашей роте было всего два офицера: ротный командир —
капитан Заикин и субалтерн-офицер — прапорщик Стебельков. Ротный был человек средних лет, толстенький и добрый; Стебельков — юноша, только что выпущенный из училища. Жили они дружно;
капитан приголубил прапорщика, поил и кормил его, а во время дождей даже прикрывал под своим единственным гуттаперчевым плащом. Когда роздали палатки, наши офицеры поместились вместе, а так как офицерские палатки были просторны, то
капитан решил
поселить с собою и меня.
Инстинкты его достигали размеров гораздо страшнейших: он ездил с своими охотниками как настоящий разбойничий атаман; брал ради потехи гумна и
села; ходил в атаку на маленькие беззащитные города, брал в плен капитан-исправников и брил попов и дьяков.
Мы
сели завтракать. За завтраком, после нескольких рюмок «петуховки»,
капитан немного успокоился. Он уже собирался опять идти на работы, как вдруг стремглав влетел в комнату наш казачок, с лицом, перекошенным от испуга, и с вытаращенными глазами.